Видеть – значит, следовать. Она ни с кем не говорит, никого ни о чём не спрашивает, и всё же в какой-то миг обнаруживает себя возле Умбиликуса. Он высится перед нею, словно горный хребет о множестве своих вершин-шестов, некогда бывший чёрным, а ныне крапчато-серый, представляющийся в большей степени замаранным, нежели украшенным знаками Кругораспятия, столь грязными и потрёпанными стали вышитые на его холстине священные символы. Кажется, будто он колышется и раздувается, хотя воздух вокруг совершенно неподвижен.
Она подходит к Умбиликусу с востока – таковым оказался извращённый каприз Шлюхи, – и посему за его куполом чудовищной и неумолимой громадой вздымается Голготтерат.
Запятнанный проклятием столь же невыразимым, как и мужи Ордалии, Ковчег отражается в Оке образом слишком яростным и неистовым, дабы быть постигнутым – видением, чересчур глубоко поражающим дух, чтобы быть воспринятым. Всё это время она отворачивала в сторону лицо, отводила взор, дабы уберечь свой желудок от рвоты, а кишечник от опорожнения.
Но теперь ужасного лика избежать невозможно, если только не закрыть глаза, далее пробираясь на ощупь.
Зло. Чуждая ненависть, холодная, как сама Пустота.
Изувеченные дети. Города, громоздящиеся словно ульи, водружённые в один гигантский костёр. Рога сияют, проступая сквозь проносящиеся перед нею образы своею мертвенно-недвижной громадой. По золотым поверхностям пробегают нечёткие отражения разворачивающихся ниже демонических зверств, тысячекратно повторяющиеся видения гибнущих людей, народов и цивилизаций – преступления, превосходящие всякое воображение и помноженные на безумие, продлившее себя в странах, землях и веках. Преступления столь отвратительные, что сама Преисподняя, бурля и вскипая, устремляется к ним сквозь поры в костях Мира, привлеченная этими грехами и мерзостями, как голодающий, прельщённый пиршеством обильным и жирным.
Она дрожит, словно ребёнок, вынутый зимой из тёплой ванны. Моча струится по внутренним поверхностям бёдер. Она чует запах сгоревших пожитков и палёной конины.
Пожалуйста!
– Принцесса? – восклицает мужской голос. – Сейен милостивый!
И она зрит это – смешанную с пылью кружащуюся тьму, вздымающуюся до самых Небес…
– Это действительно ты?
– Знает ли наш Святой Аспект-Император, – произнёс Апперенс Саккарис, – о том, что ты здесь?
Старый волшебник пожал плечами:
– А кто знает, ведомо ему что-то или же нет?
Пронзительный взгляд.
– Всё так и есть, – ответил великий магистр Завета. Отложив том, который до этого просматривал, он внимательно взглянул на величайшего предателя, когда-либо вскормленного его Школой.
Когда Акхеймион, наконец, добрался до лагеря, мужи Ордалии жарили конину. Огромные шматки мяса подрумянивались над кострами, в которых пылали те немногие вещи, что воинам удалось сохранить до сей поры. Мало кто обращал на него внимание. Они были мрачными и измотанными. Немытая кожа многих из них давно почернела. Потёки и пятна буро-чёрной грязи украшали большинство рубах. Лишь нечто вроде предвкушения и ожидания оживляло их черты, огрубевшие от каждодневной необходимости выживания. Тела же их, несшие на себе слишком много порезов и мелких ран, вовсю лихорадило – возможно, из-за затяжного сепсиса. После Карасканда Акхеймион был способен так или иначе – по виду ли человека или по припухлостям, вызванным этой болезнью, – опознать её протекание. Этим людям пришлось тяжко страдать, чтобы добраться сюда. Огнём и мечом они проложили себе путь через просторы Эарвы, пересекли океан шранков и ныне достигли границы величайшего ужаса любого воинства, ведущего кампанию во враждебных землях – начали потреблять то, что давало им укрытие или перевозило их на себе.
Но старый волшебник не был ни обеспокоен, ни удивлён.
К тому моменту, когда Акхеймион сумел найти лагерь Завета, ночь уже почти вступила в свои права. Он не знал, чего ему ожидать от бывших братьев. Но в любом случае не ожидал обнаружить их обретающимися внутри кольца изодранных шатров. Ветер разметал облака, явив взгляду и Гвоздь Небес, и иссиня-бледный провал бесконечной Пустоты. Ему внезапно стало трудно дышать – столь убедительной была иллюзия недостатка воздуха. Благодаря своим невероятным размерам и местоположению Ковчег, казалось, вздымался прямо за краем лагеря, нависая над ним всеми своими чудовищными формами и сияющими призрачным серебристым светом изгибами. Стараясь изо всех сил от этого удержаться, Акхеймион, тем не менее, беспрестанно бросал на него через плечо быстрые взгляды.
Наконец-то! Все кошмары и муки, преследовавшие его, как и всех адептов Завета, живых или уже умерших, одну невыносимую ночь за другой – за всё это, быть может, скоро удастся сполна рассчитаться. Отмщение – Отмщение! – наконец, близко!
И всё же атмосферу, царившую в лагере Завета, в целом можно было описать как дрожащее… онемение.
