Нечестивый Консульт полностью

Она оборачивается, хотя всё её существо восстаёт против этого. Она оборачивается – сама ось абсолютного Суждения, маленькая девочка, едва удерживающаяся от мучительных рыданий.

– Мамочка…

Скорее выдох, нежели голос.

Она стоит перед ней – Анасуримбор Эсменет, Благословенная императрица Трёх Морей. Измождённая. Аристократично бледная. Отрез розового шелка прижат к её груди…

Темнеющий извивающимися, корчащимися тенями неисчислимых плотских грехов.

Сияющий обетованием рая.

Слёзы… Неразборчивый крик.

Слёзы.

Сорвил не знал точно, когда именно она успела проскользнуть в убогое нутро его палатки, да, впрочем, он и сам не помнил, как там оказался. Анасуримбор Серва, замотанная в свои свайяльские одежды, ссутулившись, стояла возле выгнувшейся внутрь холстины, кажущаяся в свете его единственного фонаря вырезанной из мрака и золота.

– Цоронга был твоим другом, – сказала она, взирая на него с тем же непроницаемым выражением, что и её старший брат. Но он более не боялся её пристального внимания. Впервые за долгое время он знал, что она увидит лишь то, что ей и должно.

– А мой отец убил его.

Сверхъестественная плотность её присутствия сбивала с толку, особенно в столь жалком окружении.

– Казнил, – поправил юноша, – в соответствии с условиями заключённого между Зеумом и Империей договора.

Он бросил через плечо короткий взгляд на одичалого старого отшельника, неистовствующего и рыдающего, как и он сам.

Она присела на корточки так, что выставленные вперёд колени натянули её одеяния, и схватила его за плечи. Он вздрогнул – как и всегда – от её прикосновения. От чуда её близости. Аромат корицы.

Она схватила его за плечи, и он едва не выпрыгнул из собственной кожи.

– Как ты можешь такое говорить? – допытывалась она.

– Я умру, защищая тебя… – прошептал Му’миорн, вытирая слёзы.

Она схватила его за плечи, и он ощутил неумолимую хватку, сомкнувшуюся на его горле, испытал на себе содрогания и удары молотящих бёдер, почувствовал, как изливается семя, выписывая петли на его коже…

Он смотрел на белую точку, на свет, извлечённый из жира тощих. Смотрел, ожидая её появления. Он поднял взгляд и увидел её, стоящую перед ним на коленях и умоляющую – насколько дочери демонов вообще способны кого-либо умолять.

– Сорвил? Как ты можешь по-прежнему верить?

Ему неизвестны были её мотивы. Он не знал, подозревает ли она его в чём-то или же искренне беспокоится о нём.

Он лишь знал, что она видит именно то лицо, которое для неё припасла Ужасная Матерь…

Обличье Уверовавшего короля…

Штрихи её красоты приковали к себе его взор – пятнышко веснушек, седлом охватывающих её переносицу, светлые брови, растущие от тёмных корней, профиль императрицы на золотых келликах…

Загоревшая на солнце бледность Проклятого Аспект-Императора.

– Разве это имеет значение, Серва?

Сын Харвила глядел в её умоляющее лицо, наблюдая за тем, как эта чистота и открытость внезапно пропадает, словно рухнув с высокого парапета, и исчезает в какой-то неясной дымке, присущей всей императорской семье. Объятый её руками, он вздрогнул и затрепетал от тепла её ладоней, взирая на то, как она устремляется прочь из этой тесноты и убожества.

Дабы защитить то, что слабо, – ворковал Му’миорн.

Её лицо приблизилось обещанием поцелуя, а затем отодвинулось и ускользнуло прочь, растворившись в ночи. Аромат корицы. Он сидел, щурясь от солнечного света. Будучи совсем не один. Он сидел, вглядываясь в толпу Уверовавших королей и их вассалов – потрёпанную славу Трёх Морей. Повернувшись, он узрел её песнь, сияние, исторгнувшееся яростной вспышкой из её округлившихся от ужаса глаз. И улыбнулся, ступая в сверкающее неистовство этого пламени…

И пока всё Сущее, ускользая во тьму, вздымалось и ходило ходуном, короли Юга завывали у столба соли, который только что был её отцом.

Видишь, мой милый?

Тощие. Великая Ордалия питалась своими врагами. Шранками.

Наверное, ему стоило бежать и искать Мимару, во весь голос взывая к ней, но, когда великий магистр начал свой рассказ, это заставило его, хоть и мучаясь беспокойством, остаться. Даглиаш. Ожог. Обожжённые.

– Но ты же был там! – вскричал, наконец, Акхеймион. – Неужели ты не мог напутствовать их?! Сообщить им о том, что происходит?!

Горький смех, преисполненный не столько снисхождения, сколько отвращения к себе.

– Нам всем чудилось, будто мы сам Сесватха! Адепты Завета. Свайяли… Державшие в руках Сердце!

А затем он узнал о Мясе и кошмаре, случившемся на пустошах Агонгореи, – о том, как шранки едва не покорили мужей Ордалии изнутри самого их существа. Он с неверием слушал великого магистра Завета, что, дрожа от невыразимых мучений, описывал преступления, совершённые им и его братьями.

Когда Саккарис вновь упомянул Обожжённых, наступило долгое молчание.

– Что ты сказал?

Тяжкий вздох. Напоминающая усмешку гримаса.