– Однако, – продолжил великий магистр Завета, – ты же легендарный Друз Акхеймион… – он легонько улыбнулся, – волшебник.
Акхеймион никогда не встречался с Саккарисом лично, но немало слышал о нём. Он многих раздражал – в той манере, в какой раздражают учителей одарённые дети, начинающие кукарекать в классе, стоит наставнику ненадолго отлучиться. Но подобное раздражение обычно быстро отступает, стоит тем явить свидетельства своих знаний, Саккарис же с его способностями и вовсе давал учителям полное право предаваться самовосхвалениям. В чём бы ни заключались его дарования, Келлхус, само собой, быстро узнал о них. Акхеймион праздно задавался вопросом – был ли когда-либо великим магистром Завета человек столь невеликих лет, ибо единственной вещью, казавшейся ему более возмутительной, нежели причёска Саккариса, был тот факт, что в его волосах было слишком мало седины.
Акхеймион улыбнулся в ответ.
– А ты?..
Двадцать лет, проведённых им в добровольной ссылке, месяцы скитаний по пустошам, и всё же этот проклятый джнан с такой масляной лёгкостью вновь явился на свет, выскользнув откуда-то из глубин его существа.
– Пожалуйста, – произнёс великий магистр Завета. Его улыбка обнажила зубы – неестественно ровные. Он говорил, как показалось Акхеймиону, словно человек, изо всех сил старающийся проснуться. – Будет лучше, если мы станем говорить без экивоков.
Обидно думать, но минули десятилетия с тех пор, как ему в последний раз довелось выносить общество мудрых. Образование меняет человека, одаряя его склонностью относиться к простонародью с недоверием или даже презрением. Апперенс Саккарис, как очень быстро понял старый волшебник, едва терпел его присутствие.
Акхеймион, поджав губы, вздохнул. Казалось, всё вокруг источало трагедию – и надежду.
– Тень лежит на этом месте.
Великий магистр пожал плечами, словно бы удивляясь произнесению в его присутствии нелепости.
– Мы собираемся штурмовать Голготтерат, не забыл?
– Я не о том. Что-то терзает тебя. Что-то терзает всех вас.
Саккарис опустил взгляд, рассматривая свои большие пальцы.
– Вспомни о том, что за земля сейчас у тебя под ногами, волшебник.
Акхеймион насмешливо нахмурился.
– Ты почивал на этой земле каждую ночь – всю свою жизнь.
– Да, но на сей раз нам пришлось пересечь весь Мир, чтобы очутится здесь, не так ли?
Акхеймион усилием воли подавил желание треснуть собеседника по лбу, словно непробиваемого глупца.
– За что приговорён к смерти Пройас?
Быть может, он о чём-то узнал? Быть может, он как-то сумел увидеть истинное лицо Келлхуса?
Великий магистр снова заколебался. Несмотря на всю свою досаду, Акхеймион в глубине души вынужден был признать, что Саккарис в конечном счёте был неплохим человеком…
Ибо совершенно очевидно, что его сейчас обуревал стыд.
Тем временем Саккарис справился со своими чувствами, и выражение его лица вновь стало бесстрастным.
– Как ты думаешь, – спросил он, глядя куда-то вправо, – благодаря чему такое множество людей, – воинство настолько громадное, сумело добраться так далеко?
Старый волшебник нахмурился, хоть и понимая сам вопрос, но будучи недовольным сменой темы.
– Ну, наверное, они месяцами шли сюда… совсем как я.
Презрительная усмешка человека, чересчур долго находившегося на грани.
– И что, всё это время ты поддерживал свои силы одними только молитвами?
Акхеймиону, долгие годы жившему в Каритусаль, в своё время довелось посетить не одну опиумную курильню, чтобы немедля узнать это холодное, словно лежащая прямо на лице человека крабья клешня, выражение. Он множество раз видел этот взгляд у людей, зависимых от наркотика, – один из тех взглядов, что одновременно и выказывают бушующую в душе человека необоримую ярость, и бросают вызов всем остальным, предлагая рискнуть и ответить тем же.
– Что же, – давил великий магистр Завета, – ты ел?
Куйяра Кинмои…
– Пищу.
А потом Ниль’гиккаса.
– И какая же
И тогда старый волшебник, наконец, осознал, что Воинство Воинств настиг тот же рок, с которым довелось столкнуться и им с Мимарой.
Два евнуха прислуживают ей. Оба прокляты.
Когда-то её холили и лелеяли, как рабыню – обихаживая с помощью побоев и ласки. Когда-то её холили и лелеяли, как Анасуримбора – одновременно и балуя и отвергая. Духи, шёлк и суетливые руки отзывались на всякую её прихоть, время от времени смущая её, но намного сильнее утешая и примиряя с действительностью. Даже сейчас, прозревая Суждение, обретающееся повсюду, замечая демонов, цепляющих на лица фальшивые улыбки и тревожные взгляды, она находит прибежище и отраду в нелепости чужих рук, делающих то, что она легко могла бы сделать и сама.
Она ждёт – приходит понимание.
Ждёт, когда закроется Око Судии.
Но оно отказывается закрываться.
