Пример Пройаса вопиял так громко, как это только было возможно, но горе сделало его уши глухими, позволив продлить дурацкое чувство безнаказанности. У них было Око! Сама Шлюха направила их пути к тому, что должно случиться здесь! Или к тому, что они навоображали в своих вымученных фантазиях. Несмотря ни на что, Акхеймион в своих умозаключениях предпочитал простоту – проистекающую из священных писаний и мифов очевидность того, что непременно произойдёт по их прибытии. Судьба ожидает их!
Но Судьба, как подметил некогда знаменитый Протатис, облегчает лишь труды прорицателей. Это рабская цепь, а не королевские носилки – во всяком случае, для таких, как он и Мимара. Судьба лишь насмехается над подобными им.
И, что ещё важнее, Анасуримбор Келлхус – дунианин. Сложности и запутанные схемы – его удел по праву рождения. Конечно, Великая Ордалия была лишь очередным перекрёстком, развилкой, с которой начинался путь гораздо более тягостный и смертоносный. Ибо они прибыли к самому порогу Голготтерата…
Конечно, они пребывали ныне в тисках смертельной опасности.
Конечно,
И посему Друз Акхеймион шёл, всё так же мирясь с нависшими над ним угрозами и проклятиями, как и в давние дни, и всё так же терзаясь своими оплошностями и неудачами, как и тогда, когда был ещё юным. Старый волшебник не понимал, что ему делать, зная лишь, что в его душе есть место любви, но при этом ему доставало мудрости, дабы полагать это поводом для ужаса, а не надежды.
Вопросы громоздились грудой – один на другой…
– Мы прибыли сюда, чтобы судить
Эсменет недоверчиво уставилась на неё.
– Мы?
– Акка и я.
Они сидели – колени к коленям – на покрытом ковриками полу, две фигуры, озарённые светом и окружённые темнотой. Мимара ужинала водой и жареной кониной, пока Эсменет рассказывала обо всём, что случилось в Момемне со времени бегства дочери – повествование, быстро перешедшее в перечисление ужасных преступлений и махинаций Кельмомаса. Она позаботилась о выборе слов и осторожничала с деталями, опасаясь, что они могут вызвать у неё очередной, ещё более сильный приступ горя и гнева. Но вместо этого её речи, подобно шагам, унесли её прочь от блужданий вдоль стен, канав и храмов столицы к чудесному возвращению к ней её дочери. Живой!
Оно сокрушило её – их колдовское путешествие через Пустошь в компании мужа и сына-чудовища. Муки и тяготы этого пути уничтожили в ней все прочие страдания, и за это она была ему благодарна. В этом отношении утраты и скорби не отличаются от роскошных убранств – если душа носит их на себе достаточно долго, то начинает воспринимать это как нечто заслуженное – даже как само собой разумеющееся.
А затем… Мимара. Этот необъяснимый дар её возвращения…
И она сама теперь мать! Ну, или почти что… Принёсшая вести не о утратах, а о дарах…
Что были также и утратами.
– Ты носишь… – сказала Эсменет, слыша в ушах всё усиливающийся шум. – Ты носишь ребёнка Акки?
Глаза Мимары опущены долу, но в них ни угрызений совести, ни раскаяния.
– Это всё я, – произнесла дочь, рассматривая собственные пальцы. – Я-я… соблазнила его… я хотела, чтобы он учи…
– Соблазнила? – услышала Благословенная императрица скрип собственного голоса. – Что, вот так вот просто? Или ты приставила нож к его горлу, заставив Акхеймиона отдать своё семя?
Сердитый взгляд, казалось, разрушивший нечто вроде зазора неизвестности и взаимного незнания, ранее пролегавшего между ними. Все старые распри вспыхнули с новой силой.
Нет-нет-нет-нет…
– Возможно, именно так я и поступила, – холодно сказала Мимара.
– Поступила как?
– Отняла у него его семя.
– И тебе для этого понадобился нож?
Нет-нет-нет-нет…
– Да! – с жаром воскликнула её дочь. – Ты! Ты была моим ножом! Я использовала своё сходство с тобой, чтобы соблазнить его!
Мимара даже улыбнулась и слегка подалась вперёд, словно её согревали терзания своей старой мишени для нападок и претензий.
– Он даже выкрикивал твоё имя!
Так много. Так много обид. Так много разбитых надежд. Благословенная императрица вскочила и, шатаясь, бросилась через обрамлённый кожаными стенами сумрак, награждая всякого осмелившегося обратиться к ней убийственным взором.
Так много. Так много закрытых пространств, швы, подобные вшитым в прямо толщу Умбиликуса венам. Причудливые регалии Империи, нёсшей гибель и разорение всему остальному миру. Она едва не завизжала на Столпов, оказавшихся у неё на пути. А затем, освободившись от Умбиликуса, оказалась снаружи, рухнув на колени под опрокинутой чашей ночи. Наконец-то!
Свободна…
Открывшееся ей зрелище не было постигнуто сразу всем её существом. Она, казалось, остолбенела, став чем-то вроде скользящих и вибрирующих кусочков самой себя. Сперва простёрлись вверх её руки, затем выгнулась назад спина. Оно – это зрелище – приковало к себе её взгляд, зацепило лицо, а затем пленило и всё остальное – мысль, дыхание, сердцебиение – всё, кроме каменной неподвижности фигуры.
