Кельмомас протиснулся сквозь прикрытый разукрашенной кожей вход и увидел их – хныкающих и ноющих. Он даже не помнил, как вскочил с тюфяка, а просто вдруг обнаружил себя стоящим там, дышащим и взирающим.
Две женщины обнимались, стискивая в кулаках одеяния друг друга. Мимара стояла к нему лицом, на котором отражались тысячи бушующих страстей. Щека её смялась о мамино плечо.
– Я так за тебя боялась, – просипела мама, её голос был хриплым и приглушённым.
Глаза Мимары широко распахнулись, сияя отсветами слёз, белеющими в свете фонаря. Она почему-то не видела его, взирая на то место, где он стоял так, словно там обреталась Вечность. Его даже затошнило от того, что она настолько похожа на маму.
– Прости меня, мамочка, – прошептала она ей в плечо. – Мне очень, очень-очень жаль!
Она сморгнула слёзы, вглядываясь, словно сквозь внезапно рассеявшийся сумрак, а затем как-то озадаченно уставилась прямо на него.
– Мим! – плакала мама. – Ох, милая, милая Мим!
Кельмомас увидел, как старая, хорошо знакомая ему нежность появляется в чертах сестры – то скучное, унылое сочувствие, что делало из неё такую невероятную дуру, а также наиболее досаждающего ему врага. И с этой самой гримасой Мимара вдруг улыбнулась… улыбнулась ему.
И что-то будто бы затолкнуло его желчное негодование назад в кельмамасову глотку.
Мамина рука блуждала по плечу и запястью дочери, словно бы стараясь убедиться в том, что всё происходящее реально, а затем замерла на выпуклости её живота.
– Как же это, милая? – спросила она, слегка откинув назад голову. – Что… Что?
Мимара лучезарно улыбалась ему, и Кельмомас почувствовал, как его собственное лицо, несмотря на то что по его венам растекалась жажда убийства, отвечает ей тем же.
– Просто не отпускай меня, мама…
Радость спала с лица Мимары, подобно бремени, отказ от которого лёгок и приятен.
Но ему было плевать на эту её оскорблённую ипостась.
Мама, задеревенев, медленно высвободилась из объятий дочери, а затем повернулась и бросилась к нему. Он мог бы ослепить её или раздавить ей горло и смотреть, как она задыхается, задушенная собственной плотью, но вместо этого стоял, оцепеневший и недвижимый. Она схватила его за запястье и изо всех сил ударила по рту и щеке рукой пальцами, согнутыми крючьями. Он позволил силе этой пощёчины чуть-чуть откинуть его голову назад и в сторону, но не более того.
–
– Ты не представляешь! – завизжала Благословенная императрица своей блудной дочери. – Не можешь даже вообразить себе, что он сделал!
Он смаковал саднящее жжение в тех местах, где её ногти рассекли кожу и где теперь набухали царапины.
–
Кровь заструилась из его носа. Он слегка усмехнулся.
–
Мимара потянула маму прочь, прижимая её запястья к своей груди. Между ними что-то промелькнуло – мгновение или взгляд. Какое-то признание. Прибежища? Дозволения?
Мать, всхлипывая, обмякла в объятьях дочери.
– Мертвыыы! – причитала она. – Они все мертвыыы…
Безутешные рыдания. Она внезапно схватила Мимару за плечи и, неистово прижавшись к её груди, наконец, исторгла из себя горестные стенания о невыразимых муках, обрушившихся на неё.
Анасуримбор Кельмомас оставил этот гротескный спектакль, скользнув из комнаты в комнату, из сумрака в сумрак.
–
Маленький мальчик посмотрел на находящийся теперь меж ними клапан – висящий на железных креплениях кожаный лоскут – и увидел изображение своего кругораспятого отца, вытесненное на некогда жившей и кровоточившей коже.
Никто нас не любит.
– Довольно! – решительно выдохнул великий магистр Завета. – Он этого не одобрит.
– Есть кое-что, о чём я должен тебе рассказать, – молвил Акхеймион.
– Ты уже сказал вполне достаточно.
Хриплый смех.
– Твои Сны… Они изменились?
Это, хоть и лишь на мгновение, привлекло внимание колдуна Завета.
– Мои, – продолжал Акхеймион, – поменялись полностью.
Саккарис, посмотрев на него один долгий миг, громко вздохнул.
– Ты больше не принадлежишь к числу адептов Завета, волшебник.
– И ни один из этих Снов не принадлежал мне.
Хмуро взглянув на него, Апперенс Саккарис поднялся на ноги с видом человека, испытывающего отвращение к тому, что кто-то впустую пользуется его великодушием. Акхеймион вздрогнул. Давнее отчаяние, о котором он уже успел позабыть – так много времени минуло с той поры, сдавило его сердце. Неистовая потребность, чтобы ему поверили.
– Саккарис! Саккарис! Жернова всего Мира крутятся вокруг этого места – и этого мига! А ты решаешь оставаться в неведении насч…
– Насчёт чего? – рявкнул великий магистр. – Насчёт лжи и богохульства?
– Я больше не претерпеваю муки прошлого, будучи Сесват…
– Довольно, волшебник.
– Мне известна правда о Нём! Сакккарис, я знаю, кто он такой! Я знаю, что Он!..
– Я сказал, довольно! – крикнул великий магистр, хлопнув обеими ладонями по походному столу.
