– Мы набросились на них, волшебник… Так приказал Пройас, утверждавший, что это воля Святого Аспект-Императора! Он кричал, что сам Ад подготовил их для нас. Я помню это… помню, как любой из своих наполненных безумием Снов. «
Дрожь охватила великого магистра. Целое сердцебиение он взирал в никуда… два сердцебиения.
– Мы набросились на этих поражённых проказой несчастных, на Обожжённых. Мы набросились на них как… как это делают шранки… даже хуже! М-мы пировали… упиваясь мерзостями… непристойностями и грехами…
Человек, утирая слёзы, захрипел от нахлынувшего отвращения.
– Вот почему умирает Пройас.
Маленький принц задыхался от возмущения и тревоги. Как? Именно
Тебе нужно было убить её!
И именно сейчас изо всех времён!
Кельмомас лежал рядом с матерью, притворяясь спящим и изучая с помощью слуха кожаные хитросплетения Умбиликуса. Сколько он себя помнил, его побуждения всегда заключались в том, чтобы тщательно контролировать обстоятельства, в подробностях зная все пути, которыми движутся вещи и души, что его окружают. Вот и сейчас он знал, что прибыл кто-то достаточно важный, чтобы от его присутствия по всему Умбиликусу распространялась рябь суматошной деятельности, кто-то, вызывающий благоговение, присущее лишь ему и членам его семьи. Он также услышал, что появление это было встречено с недоверием. И даже уловил нотки непозволительного неодобрения…
При этом вновь прибывший
Он лежал, прислушиваясь и ожидая, и снова ожидая, но не услыхал ничего – ни слова, ничего, что выдало бы гостя. Он решил, что это не может быть Кайютас – его старший брат слишком любил звучание собственного голоса. Возможно, это был Моэнгхус, которому никогда не претили долгие, угрюмые паузы, но его устрашающий аспект возложил бы тень сдержанной осторожности на голоса тех, кто прислуживал ему. Оставалась лишь его сестра – Серва, которая всегда его раздражала, не столько по причине присущей ей проницательности, сколько ввиду её мерзкой привычки тщательно во всё всматриваться. Если остальные обычно не обращали сколь-нибудь существенного внимания на своё непосредственное окружение, она не имела подобной склонности и всегда внимательно изучала всё, что оказывалось от неё поблизости…
В этом отношении она была похожа на него самого.
Затем гвардеец указал гостю, где находятся их покои, и, услышав, как задрожал голос экзальт-капитана – ужас, проистекающий из чувства вины и благоговейного трепета, – Кельмомас тотчас без тени сомнений осознал, что к ним явился кто-то ещё, не Серва – кто-то… немыслимый. Он лежал, беспокойно крутясь и ёрзая, и был так поглощён своим раздражением, что даже не понял, когда потревожил мамин сон. Он едва не вскрикнул, когда она вдруг распрямилась и, пошатываясь, встала на ноги, но всё же сдержался и, притворяясь спящим, продолжал лежать, зная, что она глядит на него, моргая от какой-то сумрачной неразберихи, смущавшей её сердце – от боли обожания, удушенной горем и чудовищным недоверием… он почти что чуял это.
Видишь! Она всё ещё любит!
Он возликовал, дрожа и бормоча что-то себе под нос, словно ребёнок, которому прямо сейчас снятся тягостные и кошмарные сны. Ребёнок, не столько уродливый от рождения, сколько ставший таковым в силу роковой случайности или какой-то болезни. Ибо всё, что он сделал, он делал из-за любви к ней. Даже отец подтвердил это!
Она поймёт это! Ей придётся!
Мама повернулась на едва слышный шорох и словно по холодному полу – на цыпочках выскочила из комнаты. Ей хотелось в уборную, понял принц.
Он услыхал, как мама отбросила в сторону лоскут клапана, зная, что при этом она в силу какого-то глубоко въевшегося инстинкта склонила голову. А затем всё растворилось в безмолвии…
И всё же каким-то образом Кельмомас знал.
– Кто тут?
Мамин голос, хриплый от потерь и испытаний.
– Мим?
Долгая пауза.
– Мимара?
Кельмомас застыл, словно пришпиленный к тому самому месту, где находился, пронзённый копьями катастрофических последствий. Никогда… Никогда он не слышал такого удивления, такой безумной капитуляции в её голосе. Это было просто смешно – даже мерзко! Вся целиком, без остатка! Она заканчивалась на собственной коже – как и все остальные! Но зачем? Зачем играть в половину души?
– Мамочка…
Скорее вздох, нежели голос – отдалённый, словно шёпот забытых богов, и всё же звучащий совсем рядом, ближе близкого…
Он отпечатался в самом его существе – этот голос, вплоть до малейшего оттенка. Ему достаточно было единственный раз услышать его, чтобы сделать своим собственным. Но теперь поздно – слишком поздно! Они заключили друг друга в объятия, мать и дочь, и опустились на колени, причитая и всхлипывая. А он лежал, закипая от ярости и заливаясь слезами. Здесь? Сейчас? Как это может быть? Он царапал ногтями простыни. Как долго? Что ему делать? Как долго ему ещё это терпеть?
Тебе нужно было убить её!
За-ткнись! За-ткнись!
Грязная дырка! Полоумная шлюха!
