Нечестивый Консульт полностью

Старый волшебник впился в него взглядом, встретив столь же яростный ответный взор.

– Почему? – воскликнул Саккарис. – Почему, как ты думаешь, Он терпел тебя все эти долгие годы?

Этот вопрос пресёк целую орду язвительных возражений, готовых выплеснуться из него, ибо именно им он задавался на всём протяжении своего Изгнания: почему его оставили в покое?

– Почему, как тебе кажется, я сам терплю тебя? – продолжал Саккарис. – Владеющего Гнозисом волшебника!

Акхеймион всегда считал сохранённую ему жизнь чем-то вроде сделки – но не попустительством.

– Потому, – ответил он голосом гораздо менее твёрдым, чем ему хотелось, – что я уже проиграл в бенджукку?

Старая шутка, когда-то придуманная Ксинемом.

Апперенс Саккарис едва моргнул.

– Императрица… – молвил он. – Благословенная императрица – вот единственная причина, по которой ты ещё жив, Друз Акхеймион. Можешь считать себя счастливчиком, ибо она сейчас здесь.

Великий магистр протянул облачённую в алое руку, указывая ему на выход. Однако Акхеймион уже вскочил на ноги, правда лишь для того, чтобы понять, что ему ещё необходимо вспомнить, как дышать и ходить…

Да-да! – убеждала Часть.

У Мимары ещё оставалось кирри.

Он был лишь одинокой флейтой. Кружащейся в темноте сиротливой душой, струйкой дыма, растворяющейся в Пустоте.

Он стал гремящим хором.

Высящийся с аистом на своём плече или сидящий в одиночестве у себя в палатке, он поднимает взгляд и видит Харвила, разрывающегося между возмущением и страхом за сына. Слышит, как тот говорит: «Мои жрецы называют его демоном…»

Водопад, превосходящий всякую славу.

Воин Доброй Удачи.

Идущий следом за собственной спиною через кишащие толпами переулки, через целые поля вялых человеческих сорняков – урожая, уже поспевшего для сифрангов, оборачивающийся, уступив настойчивому побуждению, и видящий – так случилось – Порспариана, улыбаясь, покоящегося на сваленных в кучу дохлых шранках, а затем бросающегося на копьё, что входит ему в горло, словно в карман; лишь для того, чтобы вместе с Эскелесом оказаться припавшим к земле в гуще трав и рассматривающим – так случилось – керамику, разбитую на осколки, напоминающие акульи зубы, и внимающим тучному адепту, говорящему: «наш Бог… Бог, расколотый на бесчисленные кусочки…»; катающимся в грязи и слышащим – так случилось – сводящие с ума стоны Сервы, приподнимающейся и опускающейся на обнажённом теле Моэнгхуса; и одновременно чувствующим на своей глотке хватку Цоронги и – так случилось – его могучие толчки, заставляющие его самого ощущать себя словно в бреду; слышащим имперскую принцессу, говорящую: «мы зрим мертвецов, громоздящихся вокруг нас целыми грудами»; и видящим подёрнутые поволокой глаза Нин’килджираса, льющего холодное масло себе на скальп, блестящий, словно расплавленное стекло, и говорящего, притворяясь кем-то другим, взамен того обломка души, которым является: «Ты думаешь, именно поэтому Анасуримбор прислал его к нам?» – и он был там… когда так случилось…

Идущий. Спящий. Убивающий. Занимающийся любовью.

Мчащийся в неизмеримых и непостижимых потоках. Ныне, и, ныне, и ныне, и ныне…

Воин Доброй Удачи.

Стоящий в одиночестве на краю лагеря и всматривающийся сквозь темнеющие просторы бесплодной равнины в простёршиеся там туши мёртвого зла – предлог, послуживший чревоугодию Ада.

– Ты видишь? – шепчет аист.

Харвил сжимает плечи сына, улыбаясь с отцовским ободрением.

Всё уже было.

Запечатать Мир? Как, если будущее без остатка запечатлено на том же самом пергаменте, что и прошлое? Оттиснуто. Выписано. Когда красота и ужас столь безграничны.

А основа так тонка.

Эсменет!

Весь проделанный им среди ночи путь к Умбиликусу старому волшебнику досаждало нечто вроде чувства падения. Ни он, ни Мимара не имели представления о том, что будут делать после того, как достигнут Великой Ордалии. Акхеймион отправился к Саккарису прежде всего из-за отсутствия иных вариантов, хотя, возможно, это было просто чувство самосохранения. Лишь в тот момент, когда он обратился к Саккарису со своими мольбами, старый волшебник осознал всю необъятность владеющего им страха и постиг тот факт, что годы неотступных, навязчивых размышлений превратили Анасуримбора Келлхуса в средоточие его ужаса.

Он частенько представлял себе их прибытие к Великой Ордалии, но в отсутствие уверенности в успехе похода образы эти оставались неясными, будучи укутанными смутной пеленою надежд. Глазами своей души он всегда видел себя стоящим рядом с Мимарой, выносящей Суждение Оком, а Святой Аспект-Император и его двор при этом взирали на… и…

Каким же глупцом он был!