- В нас полно трещин, братец. Словно в битых тарелках. Наши сердца - полупустые чаши, в них нет сострадания. – Она приближалась к нему с каждым шагом всё больше становясь гранд-дамой свайали, и всё меньше девушкой, которая, сколько он себя помнил, не обращала на него ни малейшего внимания. – Но у нас есть наши способности к постижению, братец. У нас есть наш интеллект. Нехватку сострадания мы восполняем нашим здравомыслием…
Он пристально смотрел на неё несколько неторопливых ударов сердца, а затем вновь набросился на свою истекающую жиром пищу.
- Значит, ты считаешь меня безумным… - сказал он, набивая рот, - вроде Инрилатаса?
Она возобновила невозмутимое изучение отцовского имущества.
- Инрилатас был другим… Он не отличал грех от божественного деяния.
- А как насчёт меня, госпожа. Какова тогда природа моего безумия?
Мгновенно последовавший ответ ужаснул его:
- Любовь.
Мальчик, казалось, обратил всё своё внимание на поблёскивающие в свете фонаря остатки трапезы, разбросанные по тарелке. Даже у мяса была собственная Безупречная Благодать. Он медленно выдохнул…так же медленно как тогда, когда шпионил за нариндаром на Андиаминских Высотах.
Его сестра продолжала:
- Мама теперь за пределами твоей досягаемости, Кель? Ты же понимаешь это?
Он продолжал рассматривать конину, надеясь, что жажда убийства не отразится на его надутом лице – надеясь, что его великая и беспощадная сестра не сумеет увидеть её.
- Она устроила заговор, рассчитывая убить Отца, - сказал он, скорее для того, чтобы умерить эту её невыносимую самоуверенность, нежели ради чего-то ещё. – Ты знала об этом?
Серва внимательно посмотрела на него.
- Нет.
- И теперь она за пределами досягаемости отца.
Взгляд Сервы на краткое мгновение затуманился, а затем вонзился в него будто железный гвоздь.
- И ты полагаешь, что по этой причине сможешь вернуть себе его расположение.
Имперский принц продолжал рассматривать конину у себя на тарелке, едва заметно дрожа от обуревавшей его ярости – и на этот раз сестра без труда увидела это!
Гранд-дама Свайали присела на корточки прямо перед ним.
- Ты именно таков, как и сказал наш Отец, - сказала она с выражением лица столь же безучастным, как у спящего, - Ты любишь нашу мать как обычный мальчик, но твои колебания и привязанности во всех остальных отношениях - воистину дунианские. Мамина любовь – единственный твой интерес, единственная цель, которую ты способен преследовать. И весь Мир для тебя лишь инструмент, смысл существования которого состоит в том, чтобы с его помощью сделать мамины чувства к тебе её главной и единственной страстью…
Мальчик пристально смотрел куда-то вниз, чавкая так громко, как только мог. Он чувствовал на себе её взгляд, исполненное злонамеренности присутствие существа, обладающего ангельской внешностью, но при этом совершенно беспощадного.
- Ты создание тьмы, Кель - машина в степени даже большей, нежели сами машины.
Становилось весело.
Мир поддавался ему слишком часто и слишком решительно, чтобы он был способен смириться с оценками его природы, исходящими от какой-то коровы…
Он поднял взгляд, доверив незамутнённой ненависти задачу стереть с его лица все прочие чувства и мысли.
- Ты можешь почуять их запах? – спросил он. - Нашей сестры и волшебника?
Серва одарила его тонкой усмешкой семейной гордости, а затем поднялась на ноги с лёгкостью, напомнившей ему о том, что она превосходит его в силе и скорости. Уступая просьбе младшего брата, она закрыла глаза и глубоко вдохнула, поражая его взор своими чертами, одновременно и столь прекрасными и такими хрупкими.
- Да… - сказала она, по-прежнему не открывая глаз. - Так значит, она просто пришла с Пустоши?
Сделав здоровенный глоток, Кельмомас кивнул. Какой же он голодный!
- Угу – причём на сносях, как на том гобелене из Пиршественного зала.
Серва пристально посмотрела на него своим холодным взглядом.
- Это как-то касается Отца? - наседал мальчик. – Она говорит, что явилась судить его.
- Мимара всегда была безумной, - сказала Серва, словно бы указывая ему на непреодолимую гору, обозначенную на карте.
В этот момент он даже ужаснулся исходящему от неё ощущению головокружительной высоты. Быть может, это было именно то, что делало их души нечеловеческими - соединёнными слишком многими заботами с вещами чересчур огромными, чтобы иметь хоть какое-то отношение к обыденной жизни. Соединёнными с чем-то, слишком напоминающим Бога… Как и говорил Инрилатас.
- Как ты думаешь, что отец собирается делать со мной? Заточит меня, как заточил Инри?
Она поджала губы, то ли и вправду задумавшись, то ли изображая раздумья.
- Я не знаю. Если бы не мама, он бы в своё время убил Инрилатаса – или мне просто так кажется. Кайютас с этим не согласен.
- Так значит, он готов убить собственного сына?
Она пожала плечами.
- А почему нет? Твои дары слишком устрашающие, чтобы доверить их капризам чувств.
- Так значит, и ты готова убить меня?
