А затем она зашагала вперёд – госпожа в белых шелках, подогнанных так, чтобы соответствовать её фигуре, и он задрожал от наконец-то пришедшего осознания…что стезя Эсменет пролегала вдали от лёгких путей, что на её долю выпало больше всего утрат и что из всех них именно её душа ныне была самой омертвевшей – и потому лучше всего подходила для их цели. И он продолжал трястись даже когда Мимара обхватила его за плечи и поясницу, ибо это казалось никак не меньшим, нежели подлинным чудом – наблюдать за тем, как Эсменет вот так вот проходит под свайали, парящими над нею грозным цветком, всё глубже погружаясь в безумный образ Мин-Уройкаса и шествуя при этом так, словно именно она - единственный ужас этого Мира…
- Они не причинят ей вреда, - гулким голосом сказала Мимара, её глаза также неотрывно следили за Благословенной императрицей, как и его собственные. – Но, в то же время, нипочём и не прислушаются к ней…Мы напрасно проделали весь этот путь.
- Откуда тебе знать?
Молния вспыхнула меж иссиня-бледными облаками, пойманными остриями Рогов, и они застыли на месте – старик и молодая женщина.
- Оттуда, что она и сама так считает.
Жить означает терзаться жаждой вечности.
Чёрные паруса Умбиликуса поглощают их, но и в Палате об Одиннадцати Шестах толпа не становится меньше. И на каждом измученном лице Сын Харвила видит след этой жажды.
- Я сожалею, - начинает Эскелес, - насчёт…насчёт Цоронги…
- Ныне все мы бросаем любовь в погребальный костёр, - отвечает юный король Сакарпа, - все приносим жертвы.
Адепт выглядит не до конца убеждённым.
- Значит, ты понимаешь…
- Он был ставкой своего отца.
Эскелес слегка кланяется ему, признавая мудрость сказанных слов.
- Как и все мы, мой юный король.
- Так и есть.
Жить – означает свидетельствовать как сгнивают мгновения, быть истлевающим присутствием, вечно угасающим светом - и ничего больше. Жизнь есть проклятие, предвосхищающее проклятье.
И что же, он сейчас переступает пределы жизни?
- Что за времена! – восклицает Эскелес. – Я едва способен в это поверить…
Он стал собою, следующим за собою, следующим за ним.
- Что ты имеешь в виду?
Бывшим после того, что было до…
- Представь, каково это – видеть во сне Апокалипсис, как мы – адепты Завета, а затем проснуться и…узреть всё тот же кошмар…
И каждый его вдох – самый чудесный из всех возможных бросков…
- …Голготтерат.
Добрая Удача.
Ужас. Гнёт. Преклонение.
Вот бремя Силы.
Анасуримбор Кельмомас замер в пяти шагах от Отца, а Серва стояла позади, в притворном ободрении положив руки ему на плечи. Лорды Ордалии прибывали, заходя внутрь через вход, располагавшийся от него по правую руку, и разбредались по утрамбованному земляному полу, чтобы занять своё место на ярусах Умбиликуса. У них был вид с ног до головы перемазанных грязью разбойников, долгое время преследуемых мстительными властями; головорезов, облачённых в одеяния, награбленные ими у гораздо более утончённых каст и искусных народов. Почти от самого входа все они таращили на него глаза, а многие долгое время продолжали бросать в его сторону взгляды и после того, как рассаживались по местам. Некоторые, узнавая его, кивали и улыбались. Другие тревожно хмурились. А большинство взирали на него с тягостным ужасом, или хуже того, с тоской и отчаянием. Кельмомас вдруг обнаружил, что это внимание угнетает и даже пугает его – в достаточной мере, чтобы его взгляд почти неотрывно оставался прикованным к мучительному образу Голготтерата, видневшемуся через обширную прореху в западной стене павильона.
Он понимал, почему они смотрят на него. Он был первым ребёнком, увиденным ими за всё время их тягостного пути. Более того, они прозревали в нём образ их собственных детей и внуков, оставленных ими так далеко за горизонтом. Вот почему Отец приказал ему присутствовать: дабы послужить примером того, что эти люди собирались спасти – стать сущностью всего того, о чём они позабыли.
Кельмомас дивился этой уловке. Он почти позабыл о том, как всецело его Отец распоряжался этими людьми – забыл о бездонных глубинах его владычества. Уверовавшие короли собрались, чтобы явить свою преданность и рвение и получить перед штурмом Голготтерата благословение своего ох-какого-могучего Господина и Пророка. Они явились сюда, чтобы укрепить свою веру и быть укреплёнными. Но никто среди них не был способен постичь главную цель этого собрания. Увещевая их, Святой Аспект-Император в гораздо большей степени стремился изучить их, оценить их стойкость, дабы понять, где их можно использовать наилучшим образом, как их можно…применить – так, как он применил и использовал самого Кельмомаса.
Это был тяжкий труд – все инструменты надлежало оценить и проверить.
Кельмомас от пронзившего его озарения обеими руками вцепился в складки своей шёлковой белой рубахи. Всё это время он полагал, что отец лишь более сильная версия его самого – просто некто, способный на большее, нежели сам Кельмомас. Но ни разу ему не приходило в голову, что отец в состоянии сделать нечто такое, что он сам не мог бы даже надеяться совершить и о чём не был способен даже помыслить.
