Когда мы, вернувшись в капище, наперебой рассказали все наставникам, то поначалу поднялся большой гвалт. Кто-то предлагал идти на подмогу, кто-то вопрошал непонятно у кого, с каких это пор нечисть нападает на ведунов, кто-то просто метался по селению, требуя непонятного. В основном, конечно, это были молодые ведуны.
Наставники, на удивление, сохраняли спокойствие. Даже, как мне тогда с обидой показалось, безразличие. Только старый Баян хмуро сказал:
– Стоян – ведун опытный. Он разберется.
До глубокой ночи капище прогудело в тревоге и неопределенности. Распаляя самих себя, отроки с недоумением поглядывали на старших. Почему не ринутся спасать толпой, гуртом? Обрядами да наговорами поставить всю окрестную нечисть на уши. А если что дурное, то… чтоб неповадно было!
В этих волнениях как-то прекратилась вся повседневная работа, даже ужин толком не состряпали, не сели за единый стол. Так, каждый перебивался куском по углам.
Давило ожидание. Бездействие.
А когда вечер сменился ночью, подорожные огни в медных плашках осветили кривые улочки капища, а на черном покрывале неба рассыпались самоцветы звезд, в селение со стороны рощи из темноты вышли трое.
Плечистый стареющий мужчина, нескладный юноша с соломенными волосами и мальчишка лет восьми.
Прошли по улицам как-то обыденно, спокойно. Сели за летний стол, разбитый прямо под открытым небом, у амбарной землянки. Есть спросили.
Как ни в чем не бывало.
И вот тут-то в капище начался настоящий гвалт.
Много ходило болтовни да слухов. Что, мол, Стоян самого главного водяного гонял. Что суровым наговором заставил малыша Святорада чуть ли не с того света выводить, всю нечисть побудил. Что поменял свой ведогонь на молодую жизнь.
Ох, много болтали.
Сочиняли, привирали. Завирались.
И я сочинял, что уж таить. И терялся в догадках. Как и многие.
Стал тот случай потом местной сказкой капища, обрастал год от года подробностями диковинными, наделяя Стояна силами волшебными, небывалыми.
Все любят сказки.
Даже ведуны.
Спустя несколько лет, почти перед самым уходом в Путь, я не выдержал, спросил у Стояна, до того всегда на подобные расспросы только хмыкавшего, как мальца удалось выручить.
Внимательно посмотрел на меня тогда наставник. Может, увидел что одному ему ведомое, а может, просто уходящему – вдруг навсегда? – решил открыться. Ответил:
– Ничего не было. Проплутали мы тогда с Тихомиром почти до сумерек вдоль реки. И воду мутили, и палками дно пробирали. Глухо. Ни русалки, ни мальца. И только когда уже совсем отчаялись да руки опустили, заприметили в темнеющих кустах Святорада. Дремал он спокойно себе у валуна. Живой. Только мокрый весь, будто прямо с купания – и сразу в сон. А когда мы его растрясли да от объятий радостных он немного смог продохнуть, сказал нам, что ничего та русалка ему не сделала дурного. Сначала утащила по течению далеко (тогда, конечно, говорит, страшно было), а потом они играли. Плескались, озоровали. Говорит, что у шишиги местной камыши разворошили и потом прятались, пока разгневанная бабка вовсю руганью исходила. А к вечеру русалка малого отпустила. Бусинку блестящую на прощанье подарила. – Стоян долго молчал, потом добавил: – А я, дурак старый, понесся. Годы и опыт уступили место чувствам. А сядь, подумай: ни к чему русалке малец, еще даже в юную пору не вошедший. Разве что поиграть.
Тогда я впервые увидел, как суровый наставник Стоян улыбается.
Гроза гнала меня через лес.
Поздняя осень в этих краях богата на дожди. Почти все время небо затянуто серым низким покрывалом туч. Мелкая докучливая морось почти без устали сыплет сверху, постепенно пропитывая все влажностью – хоть выжимай. Но нет-нет да и скопит небо сил, соберутся орды дождевых облаков, стянутся хмурые грозовые тучи, да и вдарят со всей мочи о землю. Хлещут нещадно тугими струями, заливают все окрест.
Вот и сейчас я ломился через густой хвойник, спеша найти хоть какое укрытие.
Я не питал детских надежд обогнать стихию: уж больно резко все вокруг почернело, взвыли в верхушках хвои гулкие ветра и очень близко глухо зарычало небо.
Уйти далеко вряд ли было возможно: до ближайших селений еще несколько верст, да и река Полушка, что разрезала эти леса впереди, по осени сильно разлилась, и просто так преодолеть ее вряд ли бы получилось. В планах моих до того было идти до переправы на этом берегу вверх по течению, но теперь я лишь продирался через колючие ветки, судорожно ища укрытие.
