Пока я с усилием среза́л тонкий шмат ароматного мяса, рот мой наполнила кислая слюна, и я понял, что был гораздо голоднее, чем думал. А потому не колеблясь я стал жевать еду прямо с кривого ножа (тоже подарок рубежников, щедрые ребята оказались). Я ел с удовольствием, чавкая, фыркая, добавляя то одно, то другое из своих припасов в рот, обильно запивая все из походного бурдюка. И так я ушел в это занятие, что не сразу понял, что в гомон леса добавились посторонние звуки.
Чуждые звуки.
Голоса.
Приглушенные – не разобрать пока, о чем говорят. Но ясно было, что мужские.
Я пожал плечами и продолжил трапезу.
Будь то лесорубы аль заплутавшие странники – да даже если лихие люди, – до ведуна им дела нет. Надо будет – помогу, а беды не жду.
С тем и закончил я обедничать. Не спеша сложил все в короб, тщательно затянул тесемки и стал вытирать о траву нож.
Тем временем голоса были уже гораздо отчетливее, быстро приближались.
Минута-другая – и на поляне вдруг стало тесно. Наполнилась она разномастными шумными, пахнущими по́том и опасностью людьми.
Разбойники.
Вся ватага буквально вывалилась к моему обиталищу, буйно продираясь сквозь пушистые еловые ветки, ругаясь на лес и между собой.
Я разглядывал внезапных соседей.
Были это типичные представители своего ремесла – измазанные, крикливые и злые. Одежда на разбойниках была часто не по размеру, состояла из разных тряпок, непонятных кушаков, ремней. Кто чем разживался в набеге, тот тем и был богат. Все свое носил при себе. Так, к примеру, кто-то в такую теплынь жарился в меховой безрукавке; кто-то потел в щегольских, явно снятых с зажиточной жертвы, зимних войлочных сапогах, в то время как рядом топтался босой подельник; кто-то был гол по пояс, отливал мокрым с ходу мускулистым торсом, но носил плотные кожаные штаны степняка, в которых можно было хоть на снегу спать. Вооружены они были соответствующе: самые разнообразные ножи, кистени, дубины, даже пара стареньких палашей имелась.
Лиходеи галдели, что-то активно обсуждая между собой. По их тону я понял, что между ними назревает если не открытая ссора, то недовольство. Кто-то махал рукой в сторону правого края леса, кто-то крутил дулю собеседнику, кто-то даже нервно трогал рукоять ножа. Тревожно было.
Не сразу они приметили меня. Каждый из разбойников уставился на случайного попутника. Гомон постепенно смолкал, пока на поляне не воцарилась полная тишина.
Изрядно запыхавшиеся, возбужденные перепалкой и дорогой, люди смотрели на меня. Изучали.
Их было человек семь-восемь. Очень злых и умеющих убивать.
Я не буду врать ни себе, ни другим, что ведуны не боятся смерти. Очень боятся. Как и всякие люди. Но мы знаем, что наша гибель не останется непрощенной. Не люди – так нечисть запомнит, вернет должок тому бедолаге, кто посягнул на жизнь обладателя отличимого очелья. Знают это все! А потому трижды подумает хоть бандит-лиходей, хоть знатный княжий отпрыск, прежде чем обнажать нож против ведуна.
Я спокойно склонил голову, прижав руку к груди, улыбнулся и мягко сказал:
– Доброй дороги, путники.
Лиходеи зашептались.
– Ведун.
– Точно, ведун!
– Какой ведун? Смотри, в руках нож. Всякий знает, что им нельзя оружия касаться!
– Это тебе кто набрехал?
– Сестра твоя, вчера за амбаром!
– Ля ты…
– Тихо!
Гомон ватаги моментально смолк, как сдуло, когда из ельника протиснулись два запоздавших разбойника. В первом я сразу определил главаря, а во втором, длиннющем как жердь, по всему видать, его помощника.
Атаман был среднего роста, плотный. Повадки у него были хозяйские, жесткие. С первого взгляда было понятно, что он умеет подчинять, управлять даже самыми отъявленными головорезами. А если надо – докажет это силой. Мир разбойников суров, и серьезного надо быть нрава, чтобы пробиться в главари. И остаться в живых. Судя по возрасту атамана, ему это удавалось довольно давно: в его черных волосах и свисающих до подбородка усах уже изрядно прибавилось пепла, а когда-то красивое лицо посеклось морщинами, шрамами и ветром. Одет он был гораздо богаче своих помощников и как-то цельнее. Поверх легкой, изукрашенной узорами рубахи покоился бахтерец, хоть местами прохудившийся, но вполне еще способный сослужить добрую службу. Голову перетягивал простой кожаный ремешочек – для послушания волос. Грубые штаны были заправлены в тяжелые сапоги с кольчужным напуском. Явно сняты с какого-то степняка. Богатое, с золотыми бляхами опоясье несло на себе тяжесть ножен с широким мечом, пары ножей и плотного походного кисета. А из-за спины выглядывала обмотка рукояти – то ли кистеня, то ли дубинки. Богато одет был атаман, но все портила измазанная в грязи и бурых пятнах драная повязка через шею, в кольце которой он баюкал безвольно обвисшую руку, да темно-красные, почти коричневые разводы, испортившие красоту рубахи.
Ранен был главарь.
Не так серьезно, чтобы ватага сговорилась его бросить. А если эта мысль и посещала их, то горячие головы очень быстро остывали, стоило им бросить взгляд на спутника вожака.
