– Экий ты. А по возрасту и не скажешь. – Он чуть задумался, но после хлопнул себя по колену. – Твоя правда, ведун. Есть о чем потолковать. Вопрос, конечно, очень… не для сплетен.
Я про себя вздохнул. Небось жену в чем подозревает или дочка в подоле дитятю принесла да набрехала, что от черта, а мне с этим возиться. Потому никого и при трапезе не было. Про себя-то я вздохнул, но виду не подал. Молчал.
Плевальщик принял это за понимание и продолжил:
– С месяц назад стали по селу у нас бабы себя странно вести. И бабы, и девки-молодухи. Все время ходят как обухом ударенные, будто витают где. Глаза блестят, рассеянные, словно дурманенные. Порой окликнешь – не слышат. На гуляния силой не затащишь, женихов не ждут, не гадают. Даже мух не хоронят! – понизил голос хозяин. – Но зато как к реке идти стираться или по воду, так чуть не наперегонки мчат. Будто намазано им там. Мужики уж и следить пытались, и вызнать, да все без толку. Молчат, хоть колоти.
Я слушал не перебивая. Странное дело выходило, чтоб вся деревня баб – и под дурманом? Да и с чего вдруг плевальщику так печься о чужих семьях?
– Слухи разные шли. Мы и на водяного грешили, и на русалок. Послали в соседнее село к знахарке. Да оказалось, что померла та недавно. А у них, как водится, смерть завязанная – так что не до того соседям было. Они все по лесам прятались, пока старуха свою силу преемнице не передала. Ну а молодая знахарка, понятно, еще совсем дуреха, пока не впиталась в нее наука бабкина. В общем, ни с чем селяне вернулись. – Хозяин помолчал. Хлебнул шумно из чарки. – А вот с неделю как и мои три дочи все дурману поддались. По дому ходят будто тени, а к вечерней идти по воду за коромысло чуть не дерутся.
Я сдержался, чтобы не усмехнуться. Вот с чего вдруг такая забота. Как месяц по всему селу бабы вянут, так можно и не спешить, а как дочек-роднулек припекло, так выручайте, люди добрые. И ведуна-заброду не зазорно обхаживать. Ох, хитер ты, плевальщик…
Впрочем, это не отменяло странности дела. Пока Драгорад рассказывал, я попутно прикидывал возможные пути. Колдуны да босорки сразу отметались, те не по дурману больше, а по вредительству. Тут же прямой порчи не было, а значит, Пагубе в зачет злое дело не пойдет – потому нет резону для лиходеев. Водяного тоже сразу можно было отмести – нечисть хоть и сильная, а все больше о своем царстве заботится. Коль кто обидит, то утопит без лишних разбирательств аль покалечит. Не в их привычках мороки наводить. Всякая мелкая водяная погань тоже не годилась. Конечно, зародилось у меня одно неприятное подозрение, но без убежденности судить было рано. А потому решился я на дерзость. Перебив что-то продолжавшего вещать плевальщика, я сказал:
– А кликни, хозяин, дочерей своих!
Драгорад нахмурился. Оно и понятно, чтоб чужому мужику да под родными сводами дочек будто на выданье показывать? Покряхтел, но спорить не стал. Кликнул дядьку дворничьего, чтоб велел лапушкам своим приготовиться да явиться пред очи отцовские.
Ждать пришлось долго. То ли блаженных от дурмана девок отлавливали по всем окрестностям, то ли те решительно противились являться, но все же в конце концов дверь (не та, маленькая, а через которую в светлицу проходил я) отворилась, и пред нами предстали три красавицы.
Кивком испросив у хозяина дозволения приблизиться и заговорить с дочерями, я поднялся и подошел к девицам.
Меня мало интересовали богатые сарафаны, изящные чепцы и румяна. Я смотрел в глаза. Смотрел и прислушивался к своему чутью.
В блестящих темных очах девиц (чай, в мать пошли, не серые, отцовские) блуждал некий затухающий огонек, проходящая пелена. Я видел это ясно. Но не чуял никакой волшбы. Ни злой людской, ни чар Небыли. Но и безумными, как давешний дурачок Тютеха, дочки не были. Что-то иное…
Решив проверить свою догадку, я вдруг резко и громко спросил:
– А что, красавицы, вчера у речки жарко было?
И с удовлетворением стал наблюдать, как все три девки зарделись румянцем пуще заката.
Повернувшись к ничего не понимающему плевальщику, я бросил:
– Я узнал что хотел. – И, подождав, когда девицы выбегут из светлицы, добавил: – Вечером к реке пойду. Убедиться надо.
– Что-то лихое? – только выдохнул Драгорад, весь как-то став еще суше, походя на палку с усами.
– Рано говорить, – уклончиво ответил я.
– Спаси дочек, ведун! Все отдам, дедами клянусь! Спаси! – Он подался вперед, так что перевернул ладью.
Я кивнул.
Поклажу свою я оставил в доме плевальщика. Если мои подозрения были верны, то в подручных средствах я не нуждался, а вероятность носиться по реке с котомкой и посохом не вызывала у меня теплых чувств.
