На удивление, тут оказалось людно. За семейным столом, в тесноте толкаясь локтями, пытались усидеть человек с десять коренастых мужиков. По их виду было сразу понятно, что это местные ремесленники, землепашцы, старшины. Вдоль стен, чуть поодаль от суровых мужчин, притаились женщины, девицы да пара малышни босоногой. А у печи напротив красного угла в древнем истертом кресле восседал старик. Судя по очелью, плотному, богатому плащу и дорогому даже на первый взгляд мечу – старейшина края. Мощный старик, надо сказать. Плечистый, суровый. Наверняка по молодости в дружине ходил ушкуйничать по рекам Руси. Даже годы не согнули воинственную стать, не погасили огонь взгляда.
Молчал старик. Молчала вся хата.
По всему видать, застал я их за каким-то тяжким раздумьем. И так они были увлечены им, что не приметили меня вовсе.
Я негромко пристукнул посохом по половицам, кашлянул.
Только теперь один за одним ко мне стали обращаться взоры. Сначала непонимающие, будто сонные, в пелене, а после все более осмысленные. Сменилась тишина ропотом, гомоном гулким.
Поглядел на меня и старейшина. Ткнул очами, будто в грудь толкнул.
Не дожидаясь, пока селяне между собой дообсуждают гостя дорогого, я начал:
– Гой еси, люди добрые! Вы пошто ж тут сидите? По всей округе уж молва идет, что беда в сих землях. Много встречал я с ближайших деревень беглецов – их бы примеру вам следовать, а не грудиться вечерами по хатам.
С лавки встал один из мужиков – красноносый, испаленный солнцем дядька. Зыркнул коротко на старца в кресле, дозволь, мол. Короткий, еле заметный кивок в ответ, и дядька заговорил:
– И тебе добра, ведун. Коли ты здесь, значит, услышали предки наши просьбы, направили тебя в наши края. Что беда у нас, ты и сам понял, сам знал. Уж два месяца округи под гнетом лихоманок. Нет житья от них, нет спасения. Мы уж и надежду потеряли, что хоть кто сюда из вашего брата явится. Писали князю, гонцов засылали местным острожным ставленникам, да только не было ответа.
Я перебил словоохотливого мужика:
– Вы-то здесь что делаете, селяне? Смерть свою ждете-ищете?
Дядька нахмурился.
– Кто хотел – уехал, ведун. А мы свое не бросим. Все мы тут родня, и край наш родной. Да и… – Он запнулся, вновь украдкой глянул на главу, получил кивок. Продолжил: – Идет все от Ночевьих заводей. Там и началось. Мы, выходит, к ним крайние остались. Вот и решаем, кому идти туда.
– Зачем? – оторопело вопросил я. Чуть не выкрикнул, так удивила меня озвученная дядькой затея.
– Как зачем? – в свою очередь поразился мужик. – Знамо дело, спалить заразу. Коли попалим деревню, то и рассадник погорит. Так что мы придумали…
Я выслушал и невольно по-новому, с уважением глянул на смелых селян. Мало того что остались (то, конечно, дело безрассудное), так еще и сами решили с худом бороться. Про то, почему не спохватились за столь длинный период ни князь, ни острожники, я даже и не знал, что подумать. Уж если селяне потеряли надежду и решили своими руками лихо бороть… За тем и застал их любопытный ведун. Зерно здравое в их затее было: много кого из лихоманок можно было огнем изводить, а уж моровую, болезную нечисть так и подавно. Да и мертвых пожечь надо обязательно, болезни – они трупы любят. Не такие простые мужики тут, ох не простые.
– …вот и решали, кому выпадет идти, – закончил свою речь дядька. Крякнул, сел обратно, подтолкнув уже занявших его место землячков.
Я вышел ближе к центру комнаты, чтобы не стоять робким гостем на пороге. Вышел широко, громко грохая посохом, поворотился, чтобы даже в самом дальнем углу разглядели мое очелье. Сейчас надо было донести суть ясно и властно. Теперь в их глазах я был тем, кто избавит их даже не столько от лихой беды, сколько от страшного выбора – кому идти в мертвые Ночевьи заводи. Добровольцев, судя по повисшей тишине, когда я вошел, не было, а потому явился я прямо за миг либо до жребия, либо до назначения старостой. И все понимали, что это для простого человека билет в один конец.
Если лихоманки не стравят, то уж болезни положат.
И это еще неизвестно, какая за это время там пакость могла завестись средь свежих-то неупокоенных. Яги неохотно моровую жатву собирают, да и тела бесхозные всякой дряни приглянуться могут.
Я обвел собравшихся тяжелым взглядом.
– Избавлю вас я от спора кручинного. Сам пойду по воле и ремеслу своему в моровую деревню. За тем сюда и явился. – По избе прокатился облегченный вздох, робкий радостный шепоток пробежал в женских рядах. – В ночь я пойду, прямо от вас. Вы же запритесь в хатах своих. Чего бы вы ни слышали, будь то от заводей или же с вашего двора, – за порог ни шагу, ставни не отворять! Иначе станет одной мертвой деревней больше. Я ясно выражаюсь?
И, безошибочно поняв, кто тут принимает любые, даже самые малые, решения, я резко повернулся к молчавшему все это время старцу. Толкнул его взглядом в ответ. Пристально смотрел я в морщинистое угловатое лицо: все ли понял староста, верно ли уразумел, что хотел сказать безбородый ведун.
Все правильно уяснил древний старик.
Заиграли желваки под бородой густой.
Кивнул.
