– Помнишь же, да, как мы с тобой уговаривались у колыбельки младшей княжны? Сам сказал. Сам. Что хочу! За то и отдали тебе с полуночницей дитятко, да? Прав, прав! Вижу: вспомнил, ведун. Вот и свиделись, недолго ходить тебе в должниках. – Бревно скакнуло с ножки на ножку, будто вдруг потеряв ко мне интерес. Я стоял, застыв, с ужасом понимая уже, куда клонит злонравная деревяха.
Внезапно прекратив свои попрыгушки, оно резко закончило:
– Что хочу. Отступись! Гаси огонек волшбячий, бери коробок, палочку – и топ-топ прочь. Наша это земля.
Я не мог поверить своим ушам. Во рту пересохло. Вот какую страшную шутку решило сыграть бревно, взыскав с меня клятву дикой, огромной ценой. Я еле выдавил:
– Если я не остановлю лихоманок сейчас, то мор пойдет дальше, много дальше по землям. Губить деревни, остроги, города. Великая печаль пойти может по Руси. И ты, злобная деревяшка, предлагаешь мне отступить, чтобы с обещанием расквитаться? – Я уже шипел, медленно двигаясь к попятившемуся бревну. Во мне пылал гнев, чистая багровая злость. В плотно сжатом кулаке полыхал наговоренный огонь. – Ты предлагаешь мне за княжью дочку разменять сотни, тысячи жизней? Не бывать тому, а коли для того я слово свое нарушу, то так тому и быть!
– Так… тому… и быть. – Полено вдруг перестало пятиться, ощерилось ртом-дуплом. Будто сказанные мной слова сорвали сдерживающие оковы.
Сначала я думал, что мне показалось, но нет: деревяшка стала расти, увеличиваться в размерах. Вот она уже доходила мне сначала до пояса, а спустя миг и до плеча. Оглянуться не успел я, как надо мной возвышалась громадная коряга, зло сверля гигантским зеленоватым буркалом.
Огонь в моей руке будто сжался, стал сиять меньше, превратившись из яркого пламени в робкую лучину. Я невольно подался назад в ужасе.
Коряга меж тем стала напирать. Лишь все так же говорила скрипучим высоким голоском:
– Раз не хозяин ты слову своему, то и себе не хозяин. Уговор нарушил, а значит, быть тебе нашим. Заместо дочки княжьей пойдешь. Плохой, плохой, хоть и ведун!
Ко мне потянулись корявые коряги, когда-то бывшие тонкими ручками-сучками. Краем глаза я видел, как со всех сторон уже торопились попрятавшиеся до поры, но теперь вновь осмелевшие лихоманки.
Я шагал назад, невольно выставив вперед руку с жалкими остатками наговоренного пламени. Шагал, пока не уперся в забор подворья старейшины.
Дальше было идти некуда.
Невольно я зажмурился.
Это был конец.
– Не горячись, Алчба! – послышался насмешливый, слегка игривый голос. Мелодичный, но таящий в себе тень смутной беды.
Он показался мне таким знакомым. Бывает, что услышишь в толпе чье-то слово, даже самого человека не видишь, а будто знаешь его. Ворошишь в памяти образы, силясь вспомнить, но нет. Подводит память.
Я не сразу решился размежить веки, прячась в уютной темноте закрытых глаз. Там было хорошо и совсем не страшно. Не было разъяренной коряги, лихоманок, вымершей деревни и скорой гибели. Детское, наивное ощущение спасения почему-то успокаивало. Последний оплот надежды, что все это дурной сон.
Так и стоял я с плотно зажмуренными глазами. Слушал чей-то незнакомый голос.
Кажется, эта моровая деревня гораздо более обитаемая, чем я думал. По крайней мере, шарахаются тут все кто ни попадя. Поняв, что опять пускаюсь в дурные размышления, я все же отважно открыл глаза.
Нет, ни гигантское бревно, ни лихоманки никуда не делись. Но теперь моровые девки, тихо повизгивая, жались к земле, покорно глядя куда-то в темноту. Туда же глазело и полено, поскрипывая рассохшейся корой, недовольно ворочаясь.
Миг, и бревно стало быстро ссыхаться, уменьшаться. И вот передо мной опять топталась давешняя небольшая, по колено мне, деревяшка.
– Явилась! – зло, но негромко буркнуло бревно. Оно зримо было раздосадовано, но, по всему видать, опасалось новой гостьи… или гостя. И уже громко добавило: – Пошто пришла, красавица? Здесь все у нас с девчушками твоими в ладу. Как уговаривались.
– А ведун-заброда тоже в ладу? – В голосе невидимой собеседницы Алчбы плескалась нескрываемая насмешка. – Ты всегда был скор на дело.
В темноте, там, куда продолжали пялиться небыльники, что-то двинулось.
Что-то большое, высокое, бесформенное.
– Ты же сразу почуял, что у ведуна за душой. Как ты говорил? Потому что нужный. – В голосе за насмешкой мне почудилась скрытая угроза, будто далекий раскат грома. Этого хватило, чтобы бревно засуетилось, сжалось еще больше, подалось назад, чуть не спрятавшись за мою ногу. – И теперь ты собираешься его уволочь к себе?
И вновь насмешка плескалась среди мертвой тишины мертвой деревни:
– Уж не супротив ли меня ты вознамерился пойти, Алчба? Удачу попытать решил?
Заливистый искренний смех страшной, невозможной здесь трелью разлетелся между искореженных домов.
Я покосился на бревно. Теперь на него было жалко смотреть. От недавней злобной, смертельно опасной коряги не осталось и следа. Унылый сучок, мелкая ссохшаяся ветка, мечтающая лишь о том, чтобы исчезнуть, оказаться как можно дальше отсюда, вернуться к своей безумной подруге-криксе.
