– Именно это и было приглашением, – сказал голос. Голос, исходящий изнутри репки. Голос его умершей жены. И дочери. И самого старика, в том возрасте, когда он ещё не знал слова «прощение».
Бабка упала на колени. Она смотрела в лицо твари – если это было лицо – и начала молиться. Но молитва заворачивалась внутрь, становилась набором нелепых слогов, пустых, как песок в кармане утопленника.
– Оно вытянулось, но не из земли, – сказала внучка. – Оно вытянулось из нас.
Существо медленно склонилось к старому дому. Прикоснулось. Дом сгорел. Без пламени. Он просто исчез – осталась только форма из пепла, развеянного безветрием.
Репка больше не светилась. Она сгнила в секунду. А на её месте – в лунной яме – лежал свёрнутый свиток, и он был из человеческой кожи.
Кот подошёл к нему, осторожно потянул когтем, и прочёл.
– Это не конец, – сказал он. – Это начало списка.
– Чего?
– Тех, кто ещё должен тянуть.
Старик упал. Он видел не землю, а коридоры, ведущие вниз. Там было много таких, как он. Все тянули. Кто-то – десятки лет. Кто-то – душу. Кто-то – время.
А репка, которую он считал чудом, была всего лишь звоночком. Щупальцем. Кончиком языка, который хотел почувствовать вкус страха.
Глубоко под огородом, в старых слоях земли, что-то зашевелилось.
Оно почувствовало: дверь приоткрылась.
Осталось только распахнуть её шире.
Глава IV: Вкусы глубины
В ту ночь время перестало быть прямым. Минуты начали скручиваться в кольца, часы – стекать вниз, как воск с горящей свечи. Утро не пришло. Просто потемнело сильнее.
Старик больше не видел огорода. Вместо него – пространство, заваленное тенями. В центре которого зияла дыра, над которой медленно кружил кот. Но теперь у него не было глаз – только чёрные капли, стекающие по морде. Он мяукал, не открывая рта.
Репка исчезла, но запах остался. Он въелся в воздух – металлический, как кровь, и пряный, как высохшие молитвы. Этот запах стал основой мира. Старик чувствовал его в себе. В лёгких. В сердце.
Он сидел и ждал, потому что больше ничего не знал. Ни слова, ни мысли. Только одно чувство – будто кто-то в нём его пожирает. Тихо. С благодарностью. Изнутри.
Бабка пыталась связать вышивку на белом полотне, но каждая петля превращалась в знак, которого она не знала. Символы были подвижны, как живые. Они шевелились у неё на коленях, шептали, перекликались. Один из них полз к сердцу, оставляя за собой след из сажи и крови.
Она не отрывала взгляд. Знала: если бросить – будет хуже.
– Всё это было, – шептала она. – Мы просто забыли. Репка – как гвоздь в крышку, которую мы не заколотили до конца…
Внучка больше не говорила. Она стояла у самой кромки бездны, вытянув руку. Пальцы её дрожали, будто через них проходил ток. Иногда она смеялась. Но не как ребёнок – как старуха. Смех её звенел, как тонкий металл, и отражался в каждом углу пространства.
– Мама идёт, – прошептала она однажды. – Она вся из голосов.
И тогда земля у края начала судорожно дышать. Из-под неё вырвались звуки – колыбельные, плач, обрывки речей, шум молитв. Всё одновременно. Всё – знакомое, но искажённое.
Жучка лежала, вытянув лапы, и тихо скребла землю. Она пыталась откопать что-то – или закопать себя. Её шерсть начала отпадать клочьями. Изнутри поднималось свечение – бледное, как сгнивший гриб. В глазах её больше не было страха. Только покорность.
Он знал, как всё закончится. Он всегда знал.
Существо, что вышло из-под репки, больше не скрывалось. Оно сидело на корне мира – на его изнанке. Видимое только краем глаза. Оно говорило, но не голосом. Его слова были вкусами, цветами, забытыми прикосновениями. Оно кормилище – не зверь, не демон. Оно – то, что впитывает боль, как корень – воду.
И теперь, наконец, наелось достаточно, чтобы начать расти вверх.
– Они будут сажать новые, – сказал кот, чёрными слезами глядя на старика. – В других деревнях. В других домах. Люди любят простые истории. Простые действия. Потянул – вытянул. Только вот никто не спрашивает, что они вытягивают.
– Как это остановить? – прохрипел старик, держась за грудь, где уже не билось сердце, а только шевелилось что-то чужое.
– Никак, – ответил кот. – Мы – лишь тени их любопытства. Их рук. Они всегда хотят дотянуться до глубины. А в глубине – только тьма и корни.
Бабка закончила вышивку. Она подняла полотно – и в воздухе открылось окно. Не окно в мир. Окно наружу, из мира. Сквозь него они увидели деревню. Покойников. Людей, тянущих что-то из земли – снова и снова. Репки. Картошки. Ямы. Молчаливые поколения, вытаскивающие нечто и забывающие его, прежде чем успеют испугаться.
– Мы звенья, – прошептала бабка. – Мы не первые. Мы не последние.
Старик подошёл к бездне. Заглянул в неё. И в ней увидел себя. Но не того, кто тянул репку. А того, кто из неё вышел. С глазами, полными голода.
И репка снова росла.
На старом месте. На новой земле. В другом огороде.
Её верхушка уже видна. Листья дрожат от дыхания.
И кто-то, где-то, уже тянется рукой к ней.
– Посадил дед репку…
Глава V: Семя