Однажды утром старик вышел к колодцу. Воды там уже не было, только чёрная гладь на дне – как зрачок умирающего зверя. Он наклонился – и услышал, как кто-то зовёт его по имени, но голос был его же, только детский, потерянный.
С тех пор он не утолял жажду.
На следующий день пришла собака. Жучка. Уже давно издохшая и закопанная под яблоней. Она шла, хромая, с вывернутой лапой и пустыми глазами. Бабка молча впустила её в круг. Она легла у репки и начала рыть землю перед ней, как будто слышала сердце, бьющееся в глубине.
Иногда, когда репка содрогалась, на её кожуре проступали следы рук – будто кто-то изнутри давил, царапал, умолял. Но стоило моргнуть – и они исчезали.
– Поможешь, подруга? Помнишь, как мы ловили мышей в сарае? Всё возвращается. Всё вылезает.Старик позвал Жучку:
Жучка взвыла. Хрипло, по-собачьи. Но в этом вое был человеческий отголосок.
Репка стала гнить. Но не умирала. Она воняла, как мертвец, забытый в поле в солнечную погоду. Листья расползались, и в них кишели мелкие белые черви – безглазые, с лицами младенцев. Внучку стало невозможно удерживать в доме – она смеялась, когда они ползали по рукам.
– Они щекочут, дедушка, – говорила она. – Они шепчут. Там под землей… там мама.
Старик не ответил. Он и сам слышал голос. Временами – голос дочери. А иногда – свой собственный, но со стороны, как будто он уже умер, а кто-то лишь надел его оболочку.
К вечеру земля треснула. Из-под репки вырвался пар – тяжёлый, липкий. И из него вышло нечто.
Кот. Рыжий, как и прежде. Но с лишним глазом на лбу. Он подошёл, сел, и заговорил.
– Ещё одного зови, – сказал он. – Иначе корень не отпустит. Он требует замыкания круга.
– Кого? – хрипло выдавил старик.
Кот вылизал лапу, и его язык был раздвоенным.
– Ту, что маленькая. Та, что последняя. Та, что не боится.
Они нашли мышку у колодца. Она грызла кости. Маленькая, с глазами, полными разума. Она не убежала, когда бабка протянула руку. Она просто смотрела.
– Всё готово, – прошептала внучка. – Теперь мы можем вытянуть.
– Не вытянуть, – сказал кот. – Открыть.
В ту ночь огород стал другим. Репка больше не была овощем. Она была плодом, вызревшим на страданиях. Её поверхность покрыли знаки – руны, которых никто не учил. Воздух застыл, как перед бурей. Живое не приближалось. Даже ветер замер.
Старик стоял впереди. За ним – бабка. Потом внучка. Жучка. Кот. Мышка.
Шестеро.
– Раз, два… тянем, – сказал он.
И они потянули.
Земля вздрогнула.
Глава III: То, что под кожурой
Сначала был треск. Не земной – не тот, что издаёт сухая древесина под ногами или старый череп под лопатой. Это был треск изнутри реальности – хруст ткани мира, словно кто-то сжимал его, как гнилую пергаментную обложку.
Репка пошатнулась. Под ней земля вспухла, как от нарыва. Воздух задрожал, потемнел, как в момент солнечного затмения. Листья на краю огорода свернулись в трубочки и зашипели. Жучка зарычала, кот выгнул спину, а мышка… заплакала. Маленьким, тонким, почти человеческим плачем.
Старик, бабка, внучка и вся череда существ – как заколдованная карусель, стояли в кругу, напряжённо вцепившись в дрожащий клубень. Все тянули. И когда они сделали последний рывок, репка вырвалась.
Но корней под ней не было.
Из земли выскочила не нога. Не коготь. Не щупальце. Пустота. Живая, давящая, с пульсирующими краями. Она не вылезла – она развернулась, как воронка. Чёрная дыра, не в небо, а вглубь. Открытая пасть, сочащаяся запахом старой крови, мокрой глины и чего-то гораздо древнее – памяти, которую земля больше не могла удерживать.
Репка каталась по земле, а из расщелины бил свет – бледный, болезненный, как лунный на разрезанном теле. Она шептала. Говорила на языке, от которого слёзы текли по щекам. Старик зажал уши – но звук был не снаружи. Он шёл изнутри его черепа.
– Что мы сделали… – выдохнула бабка. Она пыталась отползти, но ноги не двигались. Внучка стояла неподвижно, голова её была наклонена вбок, будто к чему-то прислушивалась.
Кот подошёл к краю расщелины и посмотрел вниз.
– Я знал, что оно здесь, – сказал он. – Но не думал, что так глубоко. Или, наоборот, так близко.
Жучка начала рыть, будто надеясь, что под пустотой есть что-то ещё. Но лапы утонули в чёрной пыли.
Мышка исчезла. Просто пропала, без звука. Без следа.
Из зияющей дыры начало выползать нечто. Не тело. Скорее, идея тела, его кривое отражение. Она не имела формы – она имела волю. Первое, что увидели – глаза. Их было множество. Они не моргали. Смотрели не на людей – в них. Видели не лица, а все мысли, страхи, память.
– Это… я? – хрипло прошептал старик.
Существо шагнуло наружу. Там, где оно проходило, земля не проваливалась – она менялась. Превращалась в серую, гудящую ткань, покрытую сетью жил, по которым текло что-то густое, цвета слепоты.
– Ты его позвал, – прошептал кот. – Не в этот раз. Давно. Когда впервые солгал себе. Когда забыл, что закопал.
– Я ничего не… – задыхался старик.