Прошло много лет. Или несколько дней. Никто не знает, как долго длится пауза после пробуждения. Всё, что было, ушло под землю, как вода после наводнения – в трещины, в норы, в пустоты между словами.
О деревне Костянцево теперь не вспоминали. Она исчезла с карт. Поля заросли крапивой, колодцы высохли, дороги поросли мхом. Только старый ветер, пролетая над этими местами, иногда приносил запах – гнили, соли, и чего-то похожего на молоко, но с привкусом тлена.
И в одной далёкой деревне, на новом огороде, мальчик в сапогах копал землю.
Он не знал, почему именно здесь. Дед велел сажать морковку, но рука сама потянулась за маленьким, сухим семечком. Оно было тёплым, когда он взял его. И странно пульсировало.
Он посадил его в самую середину грядки. Присыпал землёй. Полил.
И забыл.
Старик из той первой истории больше не просыпался. Его тело лежало на границе между мирами, но мысль жила. Он не помнил имени, но помнил вкус тьмы, вкус корней, которые пьют не воду, а человеческое забвение. Он видел – из глубины. Снизу. С того места, куда падает всё: страх, ложь, любовь, память.
Он смотрел вверх – и ждал. Он знал, что репка вырастет.
Мальчик пришёл через неделю.
Там, где было семечко, теперь торчала верхушка. Жёлтая, слегка блестящая, с листьями, как из кожи. Он наклонился и потрогал её. Она отозвалась. Теплом. Или мурашками. Он не испугался – наоборот, почувствовал, что это что-то своё.
Он позвал:
– Мама, смотри, как выросла!
Мать вышла из дома. Женщина с усталым лицом, с тенью одиночества в глазах.
– Что это? – спросила она.
– Репка, – ответил мальчик. – Можно попробовать выдернуть?
Они тянули. Тихо смеялись. Не замечали, как воздух стал густым. Как тени деревьев меняли направление. Как ворон, сидящий на проводах, развернулся головой назад.
Они тянули.
Подошёл отец.
Потом бабушка.
Кот из соседнего двора – тот, что никогда не подходил близко – сел рядом. Лизнул лапу. И не моргал.
Последней пришла мышка. Маленькая, с белым пятнышком на спине, как будто меткой. Она встала на задние лапки – и всё затихло.
– Ну, потянем! – сказал отец.
Репка заскрипела. Как крышка гроба.
И тогда – в момент, когда корень должен был вырваться – земля засветилась изнутри. Непривычным светом – не от Бога, и не от Солнца, а из тех глубин, куда не доходит свет вообще. Там, где копятся забытые чувства, несказанные слова, сны, которых стыдятся. Оттуда – струился свет без цвета.
Листья репки зашевелились. Как пальцы. Как рты.
Мальчик посмотрел вниз.
И понял.
– Это не я её посадил. Это она – меня ждала.
Под их ногами треснула земля. Но никто не отшатнулся. Ни один не закричал. Потому что в тот момент каждый вспомнил – он уже это делал.
Где-то. В другом теле. В другой сказке.
– Посадил дед репку, – шептали голоса под корнями.
– Посадил дед…
– …посадил…
– …посадил…
Ночь упала сразу, без перехода. Репка исчезла. На её месте осталась только вмятина в форме сердца.
И ворон сказал:
– Следующий.
Глава I. Треснувшая гладь
Он жил с нею у самого чёрного моря.
Не в сказке – в проклятии.
Избушка их стояла на глинистом пригорке, изъеденная солью, с покосившейся крышей и деревянными крестами окон на изъеденных временем стенах. Старик каждый день уходил к морю – не чтобы просто ловить рыбу, а чтобы выжить. Его жена, старая, слепая на один глаз, сидела у очага и говорила с кем-то, кого он не видел. Иногда с печкой. Иногда – с пустым углом.
– Море тебя заберёт, – шептала она, щелкая пальцами. – Как забрало брата моего. Как мать. Оно не отпускает.
Он не отвечал. Но с каждым днём его взгляд становился мутнее, как вода в сетях.
Это случилось на пятый день чёрной луны. Старик закинул сеть – и та сразу натянулась, будто зацепила нечто живое и огромное. Он тянул её медленно, с усилием. Море вдруг стихло. Ни шума, ни плеска. Только сердце в груди билось – не его, а как будто чужое, под водой.
Он вытащил рыбку.
Она была не золотая – скорее, цвета старой бронзы, облезлая, с чешуей, как у дохлой. Изо рта её свисали водоросли. Глаза были похожи на человеческие. Старик увидел в них своё лицо. И лицо старухи. И лицо третье – незнакомое, мёртвое, будто давно сгнившее.
Рыбка заговорила.
– Отпусти, старче, – голос был глухой, как ветер под землёй. – Исполню одно желание.
Старик не испугался. Или уже разучился бояться. Он глянул в сторону берега – и словно услышал, как из дома старуха кричит, щёлкает пальцами, зовёт его именем, которого он не слышал уже сорок лет.
– Ты можешь дать хлеб?
– Я могу дать всё, – прошептала рыбка. – Но всякое "всё" требует платы.
Он отпустил её.
И море снова пошло волнами.
Когда он вернулся домой, старуха уже знала.
Она стояла в дверях, глаза её были закатаны, губы тряслись.
– Ты говорил с Ней, – прошептала она. – С той, что лежит на дне.
Он кивнул.
– И что ты попросил?
– Хлеба. Чтобы было тепло. Чтобы рыба попадала в сети.
Она зашипела, словно змея.
– Дурак. Её нельзя просить о малом. Она не слышит малого. Проси больше. Она любит жадных. Она помнит жадных. Ты хочешь, чтобы я гнила здесь? Чтобы дом развалился? Чтобы мы ели глину? Вернись. Проси большего. Проси дом!