Старик молчал.
Но ночью он не спал. В окне стояла вода. Не туман. Не дождь. Именно вода, по стеклу медленно ползли рыбы – без глаз. И в темноте слышался голос.
– Второе желание.
– Второе.
– Второе.
На следующий день он снова пошёл к морю.
Он не бросал сеть. Он просто звал.
– Рыбка, рыбка, – шептал он. – Приди. Старуха хочет быть хозяйкой избы новой.
Вода вспухла. Из пены поднялась та же тень, та же рыбья плоть с лицом человека.
– Она хочет большего, – прошептала рыбка. – Ей придётся платить.
– Чем?
– Тобой.
Он не ответил.
Рыбка исчезла.
Но когда он вернулся домой – изба была новой. Дерево свежее. Очаг горячий. На столе – мясо, которого он не приносил. Старуха сидела у окна и смеялась, как молодуха.
Только в зеркале отражался не он.
А кто-то другой.
С глазами, как у рыбки.
Глава II. Голодные стены
На следующее утро старик проснулся не от крика чаек и не от шума волн – его разбудило дыхание. Тяжёлое, сырое, будто кто-то сидел у самого уха и вдыхал его сон.
Он резко сел на кровати.
Вокруг было слишком тихо.
Изба, обновлённая по воле морской твари, казалась чужой. Стены – гладкие, как кожа. Доски – тёплые, как живая плоть. Где-то в углу капала вода, хотя дождя не было уже неделю.
Он подошёл к окну. Стекло было мутным, как глаза дохлой рыбы. И в нём он снова увидел не своё отражение. Это лицо снова смотрело на него – чуть вытянутое, с пустыми зрачками, в которых медленно вращались капли чернильной бездны.
Он закрыл глаза. Сжал кулаки. Но за спиной уже раздались шаги.
– Ну? – сказала старуха. – Гляди, как всё преобразилось. Тепло, чисто. Мясо мягкое. Я даже снова чувствую ноги.
Он не ответил.
Она подошла ближе. Рука её была костлявой, как всегда. Но теперь на пальцах росли тонкие перепонки. Он это заметил мельком – и не сказал ничего. Просто отвернулся.
– Она даёт. Ты видишь, даёт. А ты, болван, всё боишься. Надо дальше. Надо больше. Мне тесно тут. Я чувствую, как стены за мной дышат. Я знаю: она слышит меня.
Он хотел сказать "нет". Хотел уйти. Но в груди было чувство, будто там поселилась мокрая тина, и с каждым вдохом что-то изнутри пыталось вылезти.
Ночью он не спал.
Он слышал, как в стенах избы кто-то шепчет. Голоса были тонкие, как у детей, но говорили слова, которых он не понимал. Иногда – рычали. Иногда – царапались.
А потом – в полночь – стена начала пульсировать.
Он вышел на улицу, босой, с единственным фонарем. Море было спокойным. Но берег… Берег шевелился.
Из песка тянулись пальцы и руки.
Голые, человеческие. С когтями. С камнями вместо ногтей. Они шарили, искали. Одна рука поймала дохлую чайку и затянула под песок.
Он не кричал.
Утром старуха сказала:
– Я теперь знатной дворянкой хочу быть. Чтобы были слуги, чтобы звон колокольный, чтобы золото в сундуках, и чтобы каждый знал моё имя и трепетал перед ним.
– Это не игрушки, – прохрипел старик. – Она старше времени. Это не дар – это ловушка.
– Не богохульствуй, – процедила старуха и щелкнула зубами. – Иди к морю. Проси.
Он пошёл.
В этот раз он не звал.
Он просто стоял по колено в чёрной воде и ждал. И она пришла.
Не с плеском. С шёпотом. Словно мир прогнулся перед её приближением.
Из воды вышло нечто, что когда-то было рыбкой.
Теперь это была тень. Из морских водорослей и глаз. Без рта. Без плавников. Лишь влажная плоть, переливающаяся золотом и кровью.
– Ещё? – прозвучало сразу в его голове.
– Ещё, – пробормотал он. – Она хочет… дворянство.
– Она станет выше. Ты – ниже. Всё имеет устье. Ты – дно.
Старик ничего не понял. Но знал: заплатит. Он уже заплатил. Он – только оболочка. Всё важное в нём давно сгнило.
Он вернулся – и увидел.
Дом исчез.
На его месте – усадьба. Высокая, чёрная, с башнями, обмотанными цепями. Вороные кони, с гривой чернее бездны стояли у крыльца. В окнах – свечи, чьи языки пламени дрожали, будто бы их кто-то выдыхал.
Старуха стояла на лестнице.
Но это была уже не совсем она.
Одежда – бархат, с мехом и золочёной отделкой. Глаза – пустые, как чёрные жемчужины. А лицо… с каждой минутой всё больше теряло человеческие черты.
– Вижу, ты справился, – её голос звучал изнутри черепа, будто эхом. – Теперь я ближе к Ней. Она шепчет мне. Она даёт силу. Ты чувствуешь, как нас много? Нас теперь двое. Скоро будет трое.
Он понял, о чём она.
Он посмотрел на свои руки – и увидел, что между пальцами растут перепонки.
Глава III. Величие из бездны
Старик больше не чувствовал времени.
Дни слились в единый гнилой кусок, как мёртвая рыба в утреннем тумане. Его руки теперь почти не были руками – между пальцами кожа натянулась, стали отрастать мелкие заострённые косточки, будто зародыши жабр. В зеркале он больше не видел себя. Только водоросли. Только темноту. Только безглазое лицо, смотревшее из глубины.
Старуха, или та, кто была ею, сияла.
В новой усадьбе постоянно горели свечи, хотя никто их не зажигал. Лестницы были кривыми, как позвоночники утопленников. Стены дышали. А в подвале кто-то стонал – медленно, густо, как если бы сам дом задыхался.