...И в неведомые времена первый на земле старший брат Каин вот так же, в невольной, неосознанной тревоге выкликал имя младшего — Авеля, когда вдруг видел братским оком внезапную опасность для меньшого — то ли зверя видел, изготовившегося к прыжку, то ли ствол — дерево, валившееся под натиском бури... И о вражде тогда не помнил!..
Но Александр кричал не Андрею, не звал его. Он кричал об Андрее, призывал гневно охранных воинов, каких сам же назначил охранять меньшого, ничего тому не сказав...
— Чика! Андрей!..
И мальчика поразил этот крик, поразил неожиданно радостно. И невольно повернул голову — увидеть, ответить...
И тотчас обрушилось на все тело что-то жесткое, твердое — больно!.. А руки Андрея не отпускали меч, его меч... Опора ушла... и рухнул — боком — из седла... цепляясь ногами — стремена — чуть протащил конь... и упал на лед...
И боль в разбитой, расшибленной коленке сделалась такая страшная, что даже пересилила эту боль всего тела... Но не потерял сознание, меч не выпустил из рук... только заскулил тихонько по-детски... Но никто бы не услышал. А двое просто
Андрей получил сильный удар мечом плашмя по плечу и сильно расшиб коленку о лед. Еще никогда в своей жизни он не испытывал такой боли во всем теле. Но он лежал раздетый до сорочки на теплой мягкой постели, и эта боль, эта тяжесть боли была словно бы вместо прежней, недавней тяжести доспехов и оружия... Вот оно что такое — битва... И ведь он щит потерял... Когда?.. Нужно было щитом прикрыться... Мысль о щите была первая осознанная мысль. И он понял почему. Потому что в памяти поднялись греческие строки:
Щит я свой потерял в битве.
Ну и что!
Новый добуду,
Не хуже прежнего...
Эти короткие строки неведомый переписчик записал вместе со стихами длинными и прекрасными Гомера. Неужели Гомер и эти ершистые строки сложил?.. Или другой кто...
Вспухшее плечо отходило под слоем медвежьего жира. На коленку разбитую наложен был щипучий пластырь — истолченные в прах, смоченные вином листья травы целебной.
Ух, как болела коленка!..
Но все равно возникало невольное ощущение, что все в жизни должно в конце концов оборачиваться хорошо: дикий шум битвы сменяется тишиной теплого спального покоя, лечатся раны, утишается боль; и у постели твоей садится близкий человек и все тебе объясняет и рассказывает; все, что ты не успел, не сумел понять...
Лев сидел в изножье его постели и как-то очень мягко и тепло рассказывал ему битву. Какая она была на самом деле. Не какая-то дикая навалица, куда Андрей влетает в поисках своего поединка, а вся сложенная, размысленная братом его... И вовсе не обязательно в битве налетать сразу и теснить противника, иной раз лучше сначала отступить... Но как все это понятно теперь, когда битвы уже нет; и нет всех этих криков дичайших, и нет железных людей... А случись новая битва... сумел бы Андрей выстроить, сложить ее как подобает?.. Или не дано ему сладить с жизнью живою?..
Он вспомнил, как старший брат кричал его имя, так тревожно... Андрей почувствовал гордость и волнение. Но ведь это, кажется, в первый раз он гордится своим старшим братом...
Андрей еще не имел силы встать с постели, когда Александр пришел к нему.
— Чика!..
И Андрей набычился, надулся по-детски, скрывая волнение и стесняясь своей гордости братом... Теперь все переменится совсем-совсем! Александр больше никогда не будет злым! Добрым будет. А если захочет, чтобы Андрей что-то для него сделал, или если рассердится на что-то — прямо и просто скажет... И отец знал, что так будет! Вот они какие, отец и старший брат! А он подумал о них нелепость!.. Но теперь он всегда будет верить им. Так хорошо — верить и так тяжело душе — не верить!..
— Ты, Андрей, у нас храбрый! Как пустился вперед, в самую навалицу! Дружинники за тобой пустились!..
Теперь, когда мальчик более не опасался брата, ребяческие черты проявлялись ярче, отчетливей.
— Может, они охранять меня пустились... или остановить, чтобы не пускался куда не след! — Андрей чуть вскинул голову в смешке ребяческом, ему хотелось смеяться над самим собой и даже чтобы другие над ним немножко посмеялись.
— Нет, — серьезно отвечал Александр, — ты увлек их за собой храбростью своей...
Детское сердечко чутко откликнулось на ласку, на похвалу. Андрей всегда готов был искренне привязаться, душою прислониться к людям, искренне оказывавшим ему тепло, и ласку, и доброту, — к Анке и Льву, к отцу, а теперь и к старшему брату...
— Что будешь делать со своим пленником? — спросил серьезно Александр.
Мальчик широко раскрыл глаза, на лице ярко проявилось вопросительное выражение, детски живое.
