У Андрея чуть было не вырвался вопрос о том, носит ли Хайнрих нательный крест... Выходит, что носит. Да и как возможно, чтобы христианин не имел на себе нательного креста!.. Как можно было подумать, будто эти крестоносцы носят кресты лишь на своих белых плащах!.. Но ведь они еретики... Хотелось задать Хайнриху еще много вопросов, но Андрей понимал, что не время и не место заводить длинные беседы. Но как жаль, что не время и не место! И кто ведает, когда и с кем придется обо всем этом поговорить...
— Ступай с Богом! — произнес Андрей; и вышло с важностью и величием, хотя он никаких усилий для того не прилагал и даже и вовсе о том не помышлял... — Пусть будет хорошей твоя дорога домой, и пусть родные твои и близкие тебя увидят живым и здоровым!..
Хайнрих поклонился низко, с опущенными руками — по-русски — и тихо затворил за собой дверь.
Александр сказал, что положенный большой пир для дружинников будет устроен, когда Андрей хорошо поправится. Новгородцы уже сделали общее гулянье, но после выигранной битвы полагалось князю устроить большой пир, угощение и веселье для дружины.
Когда отец отдавал Андрея в князья новгородцам, это было как игра, но вот теперь на большом пиру Андрей должен был быть важным лицом, и это было серьезно.
Александр говорил, что храбрость Андрея внесла в битву некий вклад, увлекла воинов...
Трапезу сложили в палате с расписными сводами. Снова играли в трубы, стучали в накры. Длинные столы составили «покоем». Множество заскорузлых темных пальцев разрывало зажаренное крепко мясо — говядину, свинину, дичину. Блестели от жира большие желтые зубы, ножи сверкали над крутыми ковригами хлеба. Слуги — неучастники в пиру — караулили зорко штатолы со свечами — береглись пожара. Сидевшие за столами пили меды и заморское вино.
У отца Андрей видал пиры. Но этот пир был как бы им, Андреем, устроен, как бы принадлежал ему...
Для него озарялись улыбками скуластые лица
страшные. Александр искренне гордился им и повторял, захмелевший и ласковый:
— Чика!.. Ох и Чика!.. Ох и Андрейка!..
Андрей чувствовал себя счастливым, и хмельным, и возбужденным от этого ощущения счастья...
Александр усадил его во главе стола княжого, для самых ближних дружинников. Сказал торжественно:
— Вот победитель наш! Со славою воротится он к отцу!..
Андрей, как полагалось, осушил стоя большую золотую чашку с медом — княжую чару.
Но головокружение и онемение ног было даже и приятно. Наплывали знакомые лица. Он узнавал бывалых и любимых воинов Александра, которых тот почасту хвалил и то ли в насмешку дружескую, то ли серьезно звал «главорезами».
Андрей поглядывал на темные шалые лица Александровых главорезов... Гаврило Алексич, половец Яков, Савва — еще в Невской битве показали себя... Чуть поодаль сидит Лев. И как хорошо, что не глядит на своего питомца, не докучает Андрею попечением; знает, что сейчас не надо этого...
Дружинники говорили все разом, пересыпая речи свои скверными словами. Андрею вспомнилось читаное, вспомнилось внезапно и ярко, увидел перед глазами желтую плотную страницу — черные буквицы — сплошняком: «...слово скверное, оскверняя уста, заражает зловонием разврата внимающих ему...»
Золотистым светящимся призраком смутно вспомнилась Ефросиния... Александр пристально сощурился и не глядел на Андрея. И вдруг подумалось Андрею мягко и ясно, что, пожалуй, без этого сквернословия не вынесут воины такого напряжения ратной жизни. Всех сделалось жаль, и захотелось плакать. И вдруг завел песню дико-звонкий переливчатый голос, какой-то страшно тонковатый, и пел о страшном. Но отчего-то сердце мальчика всею своею болью и жалостью рванулось в эту песню...
Чья голова на колу?
Чья голова на колу?
Зачем тебя мать берегла?
Зачем на тебя глядела?
Семь сабель сточили.
Семь копий сломали.
Чья голова на колу?
Чья голова на колу?.
И у всех сердца зашлись... будто вверх пошли... И чтобы сердца не разорвались от высоты, грянули грубые голоса все разом, во все глотки:
Ако си, сину, варх земе, влези в гора длибока с твоена верна дружина-а-а!..
Через несколько дней должен был Андрей отправиться в дорогу — к отцу.
Вечером Александр зашел к младшему брату. Старший был задумчив и рассеян, его одолевало желание высказывать вслух свои мысли, и не кому угодно, а тому, кто может понять, хотя бы почувствовать. Александр не мог подавить это желание, но приступал медленно и будто рассеянно, потому что желание было сильно...
Он спросил Андрея, не болит ли коленка. Андрей по-детски мотнул головой, метнулась на маковке русая прядка-косица.
— Занятно было тебе с дружинниками, весело?
И Андрей отвечал охотно и очень доверчиво, еще не понимая, что старший брат все более подпадает под свою «тяготу»; отвечал:
— Да!.. Да!..
И Александр заговорил вслух, будто самому себе, но и тому, кто был перед ним, своему младшему брату.
— Черти! — произнес и сердито и с насмешкой. — От спеси понадулись, ублажай их!..
