Я зашел без стука и упреждения. В совершенно разрушенной и ободранной комнате за столиком с коротко отпиленными ножками расположилась компания из 3 человек. Сразу бросилась в глаза комбинация из трех же головных уборов: на одном была классическая конструкция маляра-строителя, это перевернутый кораблик из газеты «Известия», которая была узнаваемой по строчке орденов. Второй сидел на корточках, и на голове у него была заляпанная грязью и краской солдатская пилотка со звездочкой. Уши у него были отвернуты. А на голове третьего была потерявшая давно форму и цвет касторовая шляпа, похоже, времен еще первой империалистической войны. Он и отковыривал пробку из бутылки с портвейном «777». Вторая бутылка стояла на столе, желто просвечивая в лучах низкого солнца. Они, похоже, кого-то ждали, так как сразу на меня не отреагировали. Но тут стало слышно, как под кем-то заскрипела вымученная лестница, и вошел еще один; по его осанке было видно, что это руководство пожаловало к столу. Он, войдя, положил что-то на стол и тревожно-ожидающе уставился на меня. Как только я начал задавать вопросы, он явно облегченно выдохнул, так как боялся, что пришли гонцы от будущих жильцов, в сотый раз согласовать конец ремонта, а тому нет ни края, ни конца. По мнению бригадира, все это говно давно должно быть разрушено и умерщвлено, а не служить предметом улучшения жилищных условий. Про бабушку, которая вроде как тут была, никто из них слыхом не слыхивал, а в этом месте они ремонтируют со дня, когда бывший жилец лег в больницу. Тогда он еще не умер, но его квадратные метры уже кому-то отписали, как это обычно и бывает. А я смотрел в угол: там валялась синяя тряпка с проступавшей когда-то на ней белой полоской. Ей, похоже, сейчас вытирали руки от краски. Это была шерстяная кофта от спортивного костюма Николая Максимовича.
– Так вот, – продолжил бригадир. – Никого тут ни разу не было, это уж точно.
Он из пакетика достал два плавленых сырка «Дружба», банку котлет из частиковой рыбы и булку хлеба. Меня пригласили потрапезничать. Я отказался, к их облегчению. Когда бригадир меня провожал, озвучил, что, правда, какой-то кот страшный постоянно сюда пробивается. Но пока они извести его не могут, а ведь наверняка заразный.
Я вышел на улицу, зачем-то подошел к желтой машине, которая почему-то вросла в помойку, став таковой сама, и заглянул внутрь. Кот лежал на водительском сиденье, но, лишь меня увидев, бросился в открытое окно и был таков. Это был тот самый кот, которого я тогда видел на крыше. Я знал, что у Николая Максимовича был кот, которого он нам всегда приводил в пример, как сообразительного и чистоплотного, но не ожидал, что это окажется совершенно дикое животное. Я шел к больнице, где надеялся найти ответы на свои вопросы, но почему-то мысли мои были заняты этими людьми, с которыми только пообщался. Когда-то в 16 лет я, из-за своего юношеского любопытства и любви к чтению, тщательно изучил газету «Правда», которую нам почему-то бесплатно бросили в ящик. А был тогда апрель 1971-го года, когда в Москве начал работу XXIV Съезд КПСС, в резолюции которого было заявлено, что в СССР создана новая общность людей, которая возникла на основе победы социализма, – советский народ. Так вот, эта новая общность людей является бесценным достоянием человечества, освещая ему путь к единству и коммунистическому братству. Я потом долго искал это воплощение в реальных людях, но не находил, а вот сегодня черты этой новой общности людей предстали мне в виде бригады ремонтников.
В больнице мне повезло: за столиком дежурной сестры сидела та же красивая и приветливая девушка, которая сказала, что, конечно же, меня помнит. Видимо, из любопытства подошла еще одна девушка в белом халате и с конопушками. Она, оказывается, тоже меня помнила. Вот только женщину, которая каждый день ходила к Николаю Максимовичу, они не помнили. Обе были категоричны, что кроме меня, пришедшего к нему один раз, у него больше не было никого. А после моего ухода тогда, больной впал в кому и из нее уже не вышел. Хоронили его по общей схеме невостребованных. Я был ошарашен и попросил мне вернуть иконку, с которой я приходил, и которую оставил у изголовья Николая Максимовича. Барышни сделали круглые глаза и в один голос ответили, что не было никакой иконки. Тогда я точно понял, что что-то происходит, и я в этом задействован. И было бы справедливо понять, что же это было такое. Больше мне у этих приветливых девочек нечего было спрашивать, и я пошел искать похоронку. Ведь все же Николай Максимович был человеком с именем и адресом, и кто-то же разместил в газетке некролог о его кончине.
Морг долго искать не пришлось. Учреждение с таким именем в городе не очень любили и сторонились. У нас это был кривой побеленный барак с закрашенными белой краской окнами и с одной дверью, низкой и похожей на лаз, а рядом с этим мрачным домом – еще и конторка, куда я и пошел.
