За столом крошечной конторки сидел мой одногодка и одноклассник по восьмому классу. Я точно знал, что он окончил десятилетку, а теперь вот здесь пристроился. Рукава его белого халата были закатаны, внешне он очень походил на санитара из психушки. Когда в свое время я проявлял интерес к своей первой любви, мне кажется, он тоже неровно дышал в ту сторону. Он явно обрадовался встрече и начал с того, что видел меня по телевизору, и согласен с комментаторами, что я прямо хищный зверь. Репутация моя понемножку оформлялась. А с ним было так, что после 10-го класса он никуда не поехал поступать, и теперь здесь санитаром в ожидании армии.
За дверью начальника слышны были мужские голоса. Разговор шел в грубо-официальном тоне. Бывший одноклассник не стал ждать вопроса, а все рассказал сам. Он сегодня ездил на вывоз трупа, с утра труповозку вызвали менты, достали кого-то из своей машины и сунули к нему. Он привез этот труп сюда, сразу же приехали патологоанатомы, судмедэксперты, уж больно быстро.
– Человек был убит выстрелом в затылок с близкого расстояния. В долгом опознании этот труп не нуждался, по галерее наколок еще около машины менты озвучили, что это Федя Загидул. А сейчас они принуждали моего шефа оформить его как неопознанный труп. Но начальник уперся, для него это стопроцентное служебное преступление, а для ментов – какая-то оперативная игра. Начальник мой требует официального для него распоряжения за подписью прокурора, но понятно, что такого ему никто не предоставит. Менты угрожали, что сейчас сами его заберут и закопают. Начальник сказал, что, коль труп опознан, он обязан выдать его родственникам для захоронения и просто так его захоронить не может. Торг этот длится уже третий час, но я думаю, что начальника они не уломают. И придется им забрать труп самим и распоряжаться им тоже самим.
На мой вопрос по поводу захоронения Николая Максимовича, он ответил, что, если труп опознан, но не востребован, они дают объявление в частной газете, для них оно бесплатное. Еще двое суток ждут, что кто-нибудь явится, им же тоже как-то надо зарабатывать, подчеркнул он.
– А если уже не явится никто, то сами хороним по обычной процедуре в неопознаваемом гробу и под номером. Эти все номера в конце года просто собираются и ставятся в официальном документе для перезахоронения или еще чего-то.
Я смотрел на бывшего одноклассника и видел, что он уже насобачился в этом деле, то есть обрел специальность, а значит нашел себя в жизни. Он мне дал свой рабочий телефон, чтобы я позванивал, если что. А за дверью его шефа голоса гудели без пауз. Кто-то лишил жизни Федю, а теперь они лишали его права быть оплаканным родными и близкими и похороненным по традиции своего народа, а не по-советски, с фанерной звездой. И это, наверное, тоже справедливо.
Домой я шел совсем заторможенный, совсем не ожидал такого от сегодняшнего дня. Хотел ясности – и лишь глубже погрузился в темноту. Когда я поднялся на бугор к Дворцу спорта, мне очень захотелось найти ту собаку, но не было даже самой маленькой корки хлеба, и я отложил на потом это свидание и не пошел в свой проулок, а пошел в соседний. В тот, где жила татарская семья, где их старый дед зимой нас привечал, приставляя к чердаку лестницу, и кормил шишками с ельника. Они были уже сухие и почти не смолистые, с мелкими зернышками, которые мне казались медовым лакомством. Самого-то деда уже не было, и лошади не было, и у калитки стояла давно невостребованная телега, но у него было два внука, которые были постарше меня лет на 10. Один из внуков и вышел на мой стук, я был уверен, что пришел по адресу. Я его узнал еще тогда, в спортзале, даже под плащом с капюшоном. Я попросился в дом, так как уже основательно промерз. Он провел меня в маленькую комнатушку и приготовился меня слушать. Я ему рассказал все, что сегодня услышал в морге. То, что нашли Федю убитым, и что менты не хотят отдать его родственникам, хотят сделать так, что вроде не жил никогда этот человек, а если и жил, то исчез. Я это говорил, а сам чувствовал, что он вот-вот спросит меня, что разве я не с блядями? Но он не спросил. Я уходил из этой маленькой комнатки, где меня, совсем мальчонку, его мамка поила чаем с чак-чаком и пела нам свои песни по-татарски.
Я пошел через верх в свой проулок. Меня как-то потряхивало, но дома я пробыл не больше двух часов, отыскав 4 засохших пряника, все-таки пошел во Дворец спорта. Щель под крыльцом была заколочена, а изнутри раздавался тихий собачий писк, просящий милости. Для нее тот туннель кончался стенкой, а известно, что только туннели выводят на свет. Я стал пытаться каблуками выломать доску, но она была крепко прибита. На мой стук выбежала вахтерша со шваброй в руке, но увидев меня с криком:
– Что это, блядь, тут происходит? Одни забили, другие ломают! – снова убежала внутрь, и вернулась уже с ломом, с которым у меня сразу все получилось.
