— Янг, ты влюблён в Эн?
— Нет! — рявкнул друг и зарычал от бессилия. Асириус, кажется, удивился.
— Нет? — переспросил он. И переформулировал вопрос: — Может, ты любишь её?
— Да! — ответил Рон, и я покосилась на него, открыв рот. А Байрон уже под хохот переполненной аудитории спрашивал у меня:
— А ты в кого влюблена, Эн?
Я почувствовала, как ответ срывается с языка… и, подняв ладони, пальцами закрыла себе рот. Зажала так, что больно стало костяшкам. Рот пытался открыться и ответить, и чем сильнее он пытался, тем сильнее я сжимала пальцы.
Не скажу! Ни за что не скажу!
Вокруг хохотали.
— В кого ты влюблена, Эн? — переспросил Асириус, и я почувствовала, что еще пара секунд — и я не смогу удерживать в себе ответ.
Меня спас Рон, долбанув по мне обморочным заклинанием такой силы, что я моментально отключилась и повалилась на стол, потеряв сознание, а сам… сам он выпрыгнул в окно.
Ага, с шестого этажа. Заклинания левитации мы в то время знали плоховато, поэтому он чуть не расшибся. Вскочил на ноги и побежал в кабинет к проректору.
Асириус тогда отделался выговором и парой дней исправительных работ, да и не только он — замешана оказалась вся группа. Так получилось, что нетитулованными магами в нашей группе были только мы, поэтому никто и не заступился. «Что их теперь, всех исключать? — оправдывывался куратор. — Да, зелье запрещено к использованию, но можно подумать, что никто никогда не нарушал запреты во время учёбы! Побаловались, пошутили — типичные студенты!»
Тот случай многому научил нас с Роном, и больше мы никогда и ничего не ели из рук аристократов.
А насчёт любви мы поговорили тем же вечером, как только я вышла из университетского лазарета.
— Байрон — придурок, — сказал Рон. — Не знает, что любовь бывает разной. Эн, я надеюсь, ты мне поверишь. Я не влюблён в тебя, но я тебя люблю. Как друга. Честное слово!
Я улыбнулась и потёрла всё ещё саднящее место, куда попало его обморочное заклинание.
— Я верю. Как я могу не верить, если я на днях видела, как ты целуешь эту… Люсинду из параллельной группы? Вот она, кстати, расстроится, когда услышит.
— Ерунда, — отмахнулся Рон, и действительно — они с этой Люсиндой скоро расстались. И не только с ней. Друг менял девушек чаще, чем перчатки — ни с одной надолго не задерживался.
А я вот ни с кем не встречалась. За мной ухаживали, конечно, но мне так никто и не понравился за все эти годы.
Наверное, слишком сильна оказалась моя детская любовь к Арманиусу.
Эн с утра была полна оптимизма, и Берт очень хотел бы разделить её надежду, но не получалось.
Даже если Эн достала кровь императора — разве сможет капелька крови потомка Защитника переломить действие Геенны? Резерв он отдал, как плату за то, чтобы вернуться в прошлое — иначе портал бы не открылся. И Арманиус не верил, что в этой ситуации можно всё исправить всего лишь кровью императора.
Но он ничего не говорил Эн. Если не получится — скажет. А пока он молчал, наблюдая за тем, как она прикрепляет к его коже датчики, аккуратно вводит иглы, делает ему уколы, ставит капельницу с тёмно-красным раствором. Он знал — что бы сейчас ни случилось, он всё вынесет.
Берт слишком хорошо помнил, каким было это утро в прошлой реальности.
— Я сейчас включу датчики, — тихо сказала Эн, напряжённо оглядывая Арманиуса. Она вообще была напряжённой, хоть и полной надежды. — И одновременно с ними — капельницу.
— Будет больно, — иронично заметил Берт, но Эн не улыбнулась.
— Да. Даже если не получится, сегодня контур восстановится полностью. Но я надеюсь, что…
— Я понимаю. Включай, я готов.
Эн кивнула и, вздохнув, подкрутила сначала капельницу, а затем в тело Берта полился и ток пополам с силой.
Иголки в его теле вибрировали от напряжения, и Арманиус, потерявший способность двигаться как только лекарство потекло в вену, ощутил — и увидел это внутренним зрением — как ввинчиваются они в узловые точки контура, как по ним струится ток и сила, обматываясь вокруг контура, излечивая его. Боль при этом была такая, что хотелось выть, но выть не получалось. Ничего не получалось — только дышать, хрипло и прерывисто, и молиться Защитнику, чтобы всё это поскорее закончилось.
Сильнее всего болело сердце. Берту казалось, что в него тоже вставлена игла, через которую несчастный орган накачивают то ли воздухом, то ли жидкостью — в любом случае было ощущение, что он сейчас разорвётся. И каждый его толчок отдавался громом в ушах — словно кто-то колотил по голове гигантским молотком.
Сколько времени это продолжалось, Арманиус не осознавал. Но закончилось всё очень резко — он вдруг понял, что не может больше дышать, а следом провалился в вязкую, тягучую темноту.
Когда Берт очнулся, в библиотеке оказалось демонски холодно. Так холодно, как будто он не в доме лежал, а на улице.
И рядом слышались всхлипы.
Арманиус медленно открыл глаза, вздохнул — в груди до сих пор чуть побаливало, и глубоко не получилось — и увидел сидящую возле него Эн, которая плакала, уронив голову в ладони.
Он даже не стал вглядываться в контур и резерв — если бы получилось, её реакция была бы совсем иной.
