Их злость, однако, была подпитана недавним открытием – и многие, к сожалению, сделали это открытие с помощью воскресных газет, – что в целях опознания у некоторых тел отрезали руки. Еще более их удручал тот факт, что, как они теперь узнали, руки были отправлены обратно в морг, однако некоторые так и не были пришиты обратно к своим телам – это было непростительно. И родственники стали подозревать, что единственная причина, по которой им было отказано увидеть своих близких перед похоронами, заключалась не в том, что они были слишком изуродованы, а потому что у них отсутствовали руки.
Теперь все направили свою злость на главного судмедэксперта по тому делу. Этим судмедэкспертом был я. Оказавшись на их месте, я тоже был бы зол. Тем не менее было крайне паршиво оказаться в эпицентре такой ярости. Не было никакого смысла объяснять убитым горем людям, что отрезание рук является в данных обстоятельствах стандартной процедурой. Было без толку говорить, что для снятия отпечатков пальцев с разложившихся утопленников неизбежно требуются специальные лабораторные технологии, недоступные в морге. И было уже слишком поздно задаваться вопросом, была ли данная стандартная на то время процедура удаления рук приемлемой.
На самом деле ни решение отрезать кисти рук некоторым жертвам, ни сам процесс их отрезания, равно как и то, что они не были пришиты обратно, ко мне не имело никакого отношения. Но все мои отрицания были проигнорированы, а мои возражения были восприняты как попытка уйти от ответственности. Моя фотография (несколько зернистая, с вечно летящим позади меня галстуком, создающим мрачное впечатление) то и дело появлялась в газетных статьях, написанных обвинительным или высокомерным тоном. Мне круглосуточно звонили журналисты. За мной то и дело ходили по пятам, пытаясь взять интервью. Один появился, словно по волшебству, у нас в офисе. Я застал его сидящим за моим письменным столом с важным видом и предвещающим недоброе открытым блокнотом.
УМЕРЕТЬ, БУДУЧИ ВСЕЦЕЛО ПОЧИТАЕМЫМ СВОИМИ ДЕТЬМИ, – ЭТО НЕМАЛОЕ ДОСТИЖЕНИЕ.
Что касается моих коллег, то их покачивание головами по поводу моего вклада в дело Рэйчел Никелл продолжилось относительно моего участия в деле «Маркизы». Они спрашивали меня, не мог ли я попросту запретить отрезать жертвам руки? Особенно с учетом того, что, как и во многих других случаях, быстро стали доступны и другие способы идентификации их личности. В конце концов, разве полиция не сообщала, что их завалили стоматологическими картами со всего мира? Так что я определенно должен был вмешаться в этот маразм с отрезанием рук.
Мои коллеги, однако, согласились, что у них не было никакого опыта с массовыми катастрофами, и уж точно с утоплением столь большого числа людей. И они согласились, что задним числом судить гораздо проще, признав, что сами, скорее всего, не стали бы вмешиваться в стандартную для того времени полицейскую процедуру – особенно после того, как ее одобрил коронер.
Иэн, глава нашего отделения, сохранял полное молчание по поводу происходящего, как он это делал с каждым важным делом, о неучастии в котором жалел. Казалось, меня бросили одного на растерзание прессы и родных жертв. Находиться в таком положении было крайне тяжело, с каким бы пониманием я ни относился к этой общественной ярости.
Пэм, которая могла меня поддержать, больше не была нашим главным организатором. Будучи уже в годах, она влюбилась в одного вдовца и вступила в роль жены и приемной матери. Она даже не стала пытаться совмещать судебную медицину с семейной жизнью. Она понимала, что семейный очаг не оставляет места для всех перипетий убийств и судебной медицины. Мы устроили ей грустное прощание, всех остальных ассистентов потом перетасовали, появился новый младший помощник, которого нам предстояло познакомить с мрачным миром лондонских убийств, и во главу поставили способную Лоррэн.
Ах да, еще у нас появился новый судмедэксперт.
В один прекрасный день высокая длинноногая блондинка зашла к нам в офис. На ней была короткая юбка, она дружелюбно улыбалась, а ее скулы выглядели так, словно их вырезали острыми ножницами из плотной белой бумаги. Остальные толком не успели поднять глаза из-за своих столов, как вдруг Иэн, будучи самым главным альфа-самцом в офисе альфа-самцов, подскочил со своего стула и застолбил ее – да, прямо как неандерталец, потому что в прошлом веке мужской пол был менее развитым.
