Таким образом, в ночь моего дежурства полиция может вызвать меня на место преступления, после чего я составлю отстраненный, научный отчет, основываясь на имеющихся в моем распоряжении данных. Королевская прокуратура использует этот отчет, чтобы решить, заводить ли уголовное дело на предполагаемого убийцу. Скорее всего, впоследствии мне придется выступить со своими показаниями в суде на стороне обвинения. Если же полиция позвонит сразу по окончании моего дежурства, то на место преступления поедет кто-то из моих коллег, однако несколько недель спустя я все равно могу начать работу по этому делу – уже на другой стороне, если позвонит солиситор защиты.
Адвокаты защиты как минимум требуют подтверждения выводов, сделанных первым судмедэкспертом. В некоторых случаях, впрочем, защита надеется на нечто большее. Они надеются, что судмедэксперту удастся обнаружить ошибку в первоначальном отчете – что случается редко, однако все равно они надеются на получение информации, которая могла бы помочь оправдать их клиента. Они рассчитывают получить как минимум подробный обзор различных объяснений или толкований фактов и всего, что было обнаружено при вскрытии.
Отчеты о вскрытии для стороны защиты – неотъемлемая часть работы судмедэкспертов, однако адвокаты защиты не сразу узнают имена новичков, так что какое-то время мне не доставались подобные дела. Я не был особо против. Я знал, насколько сложно порой проводить вскрытие тела, которое уже было осмотрено другим судмедэкспертом, с технической точки зрения: какие-то ткани будут непременно разрушены независимо от того, было ли тело замороженным или просто хранилось охлажденным; могут появиться новые кровоподтеки, а раны могут измениться в размере; порой отсутствуют целые органы, если они были извлечены для изучения другим специалистом, и, как правило, на анализ отправляются образцы тканей. Тем не менее последующие судмедэксперты должны получить доступ ко всей имеющейся информации, будь то записи своего коллеги, фотографии с места происшествия, отчеты или образцы тканей.
Есть и другая, более личная причина, по которой вскрытия, запрошенные стороной защиты, могут оказаться сложной задачей для новичка, стремящегося пробиться в мир опытных судебно-медицинских экспертов. Она связана с боязнью высказать противоположное мнение. Подобные различия во мнениях лежат в основе нашей системы правосудия, однако они нисколько не способствуют улучшению отношений с коллегами, особенно если ты лишь новичок, которому противостоит одна из звезд этой профессии.
Прежде чем принять свое первое дело на стороне защиты, я с волнением проверил, что за судмедэксперт выступает со стороны обвинения. Я очень надеялся, что мне не придется пересматривать и, возможно, оспаривать работу одного из своих глубокоуважаемых старших коллег. К своему облегчению я узнал, что судмедэкспертом обвинения был один из моих сверстников.
Так что я отправился в морг, чтобы изучить ранения, нанесенные, по его собственному признанию, 17-летним парнем своему отцу. Ран было 27 – все на лице и волосистой части головы. Череп был разломлен, а мозг сильно поврежден. Адвокаты защиты надеялись убедить обвинение, что их клиент психически болен. Добиться этого им, однако, не удалось, и теперь в Центральном уголовном суде Лондона было назначено рассмотрение дела об убийстве.
Заявления парня противоречили тому, что было обнаружено в ходе первоначального вскрытия. Он сказал, что сделал всего четыре удара, пока отец спал в кровати. Судмедэксперт же настаивал, что травм было более 20.
Когда я провел повторное вскрытие, то не обнаружил ошибок в отчете судмедэксперта обвинения, который в точности описал полученные отцом ранения. Вместе с тем их различный характер вызывал несколько вопросов.
Желая во что бы то ни стало достучаться до правды, я решил сделать копию лома, использованного парнем: только мой лом был сделан из поролона. Узнав рост обвиняемого и изучив фотографии с места преступления, я встал так, чтобы оказаться приблизительно на той же высоте и под тем же углом, что и он перед своим отцом. Я долго бил своим ломом по подушке, которая выступала в роли головы отца.
После своих продолжительных экспериментов я смог доказать, что боковое перемещение лома при ударе могло привести к его вращению и отскоку. Я записал: «Множественный характер полученных травм может быть объяснен отскоком лома. Обнаруженные в ходе вскрытия травмы полностью соответствуют утверждению обвиняемого, что он ударил своего отца четыре-пять раз».
Только вот моим умозаключениям в духе старика Симпсона не было суждено увидеть свет. Томограмма головы юноши подтвердила наличие сильных повреждений мозга в результате случившейся несколькими годами ранее дорожной аварии. Обвинение приняло признание вины в убийстве с ограниченной ответственностью, и судебное разбирательство по делу было отменено.
