– Только не обижайся, но ты в последнее время мало со мной общался. Да, я понимаю, теперь мы живём не рядом. И я уже типа не из вашей тусовки, – она нервно засмеялась. – В общем, Репин попросил ему помочь, я отказалась, но он мне всё рассказал, а я не знала, стоит ли тебе говорить. Ведь ты меня уже один раз предупредил, чтобы я не лезла. Ну, и я…
– Всё понятно. Если не трудно, расскажи всё, что знаешь, без всех этих своих хитростей.
– А я ничего и не знаю, Ник. Я…
– Мила, – перебил я. – Зачем ты сделала скрин сообщения и отправила его в чат? И как Вика узнала об этом?
– Понимаешь, я просто хотела как лучше. Рассказала ей о девочках – мне стало жаль её. А она захотела с ними поговорить и выяснить про Машу.
– С кем она разговаривала? – Я старался быть спокойным, но хотелось отправить Скворцову так далеко, чтобы она потеряла дорогу назад.
– Э-э… с Яной, с Маргаритой, с ушастой, с этой, в очках, как её там… И с той, что скобки носит. Она просто спросила их про игру и что с ними случилось.
– Это из-за ревности? Ты говорила, что у нас всё просто так. Дружба с привилегиями, вся эта ерунда.
В трубке послышалось недовольное сопение, чувствовалось, что теперь Милка готова послать меня туда же, куда хотел отправить её я.
– А ты и рад был. Рад ведь, рад? Никаких обязательств, как хорошо. Пришёл-ушел, захотел – не пришёл, захотел – новую игрушку нашёл. У тебя ведь всё просто так, а Никит? Не лезь ко мне. Не спрашивай. Это всё ерунда. Забей, забудь…
Я сжал телефон так, что заболело запястье. Опровергнуть её слова мне не удалось бы, ведь во многом Мила была права. Я не хотел никаких привязанностей и разговоров, не хотел, чтобы кто-то лез ко мне в душу. Всё, чего мне хотелось, это беззаботности, о которой кричали взрослые, описывая свои школьные времена. Мне просто хотелось забыть о том, что значит видеть, как умирает твоя мать, о том, что такое видеть отца не в себе, избегающего твоего взгляда или мимолётного объятия. Хотелось спрятаться от сожаления и жалости в глазах прислуги, от боли, когда в дом приходит молодая и весёлая женщина, когда после смерти мамы прошло всего чуть меньше года. Я…
– Я не тряпка, о которую можно ноги вытирать, и не ненужная подружка, которую так просто кинуть. Старалась всегда быть тебе другом, быть на твоей стороне. Но когда ты просто отмахнулся…
– Мила…
– Ты тупой, бессердечный, твердолобый и слепой козёл. Я была в тебя влюблена, ещё когда мы танцевали вместе.
Она замолчала, но я слышал, как она выравнивает дыхание и пытается сдержать слёзы. Зажмурившись, мысленно обругал себя и сказал:
– Прости. Я виноват.
И повесил трубку. Тут же пришло сообщение.
«Иди ты в жопу. Ничего у тебя с ней не выйдет. В этот раз она играла с вами. Почувствуй себя наконец проигравшим!» – написала Мила.
Чувствовал я себя тогда не проигравшим, а просто извалявшимся в дерьме, которое сам же и навалил.
Следующие несколько дней разыскивал телефоны девочек, с которыми мы развлекались, которые по той или иной причине попали в сети нашей игры. Не знаю, почему каждый раз они не хотели останавливаться, почему мне самому было приятно смотреть на то, как они переживают разрыв. На то, что вся школа говорит о них.
Но случай с Машей перевернул всё. Она была совершенно другой. И с ней мне нравилось разговаривать так же, как с Викой. Может быть, я подсознательно чувствовал, что её боль куда масштабнее моей? Может, я понимал, что мне ещё повезло, что ещё не поздно измениться? Не знаю, но её смерть что-то во мне сломала. Какую-то веру в то, что всё будет хорошо. Забрала надежду.
А когда появилась Вика…
Чтобы не думать о ней, я отправлялся на пробежку или занимался дома в зале. Наверное, гребной тренажёр тоже мог сломаться тогда, как у Спейси в «Карточном домике»23. Лживый, хитрый Андервуд, на которого мне хотелось быть похожим когда-то.
Отец звонил пару раз, спрашивал равнодушно о том, как я поживаю, хотя наверняка ему обо всём докладывали Галина Петровна или Геннадий. Так что все наши разговоры крутились только вокруг того, что всё у меня в порядке, я готовлюсь к ЕГЭ, чтобы поступить в тот самый крутой универ, который он когда-то закончил сам.
К ЕГЭ я готовился между разговорами с Ритой, Яной и другими. Все они снисходительно сообщали, что рады теперь видеть, как я оказался на их месте. Но никто сильно не злился, скорее жалели меня. Многие обвиняли Репина в том, что он издевался над кем-то, но ни одна из них не сказала, что хотела бы, чтобы я закончил как Маша. Все говорили, что давно забыли и стали только сильнее, а кто-то вообще был рад повеселиться и хотел поиграть ещё раз. Некоторые из них открыто предлагали себя, предлагали просто встречаться, без обязательств и клятв. Но мне это уже не казалось таким привлекательным. Теперь хотелось стать зависимым. А ещё – защитить Вику от всех, а главное – от самой себя.
Может быть, поэтому я делал потом то, что делал.