Соседи тут же собрались рассматривать вещи: одному приглянулась кухонная печь, другой захотел пару стульев, третий спрашивал цену кровати. На что Линкольн, скорее всего, отвечал: «Берите все что хотите и платите мне ту цену, во что вы сами оцените». И они, конечно же, заплатили ему слишком мало
Основную часть мебели купил Л. Л. Тильтон — управляющий Большой западной железной дороги, и позже отвез с собой в Чикаго, где все было уничтожено во время большого пожара, в 1871-м. В самом Спрингфилде осталось лишь пара вещей, и спустя годы некий торговец книгами купил все, что было возможно, и отвез в Вашингтон, установив в том здании, где погиб Линкольн. Оно до сих пор стоит напротив улицы, идущей от театра Форда, и является собственностью правительства Соединенных Штатов как национальная святыня и музей. Старые стулья, которые, возможно, соседи Линкольна купили за полтора доллара, теперь на вес золота. Все, к чему Линкольн непосредственно прикасался, чтится и ценится в наши дни. Кресло-качалка из черного дуба, сидя в котором он был застрелен Бутом, в 1929-м была продана за две с половиной тысячи долларов. Письмо, в котором он назначал генерал-майора Хукера главнокомандующим Потомакской армии, недавно было продано с публичного аукциона за десять тысяч долларов, а коллекция из четырехсот восьмидесяти пяти телеграмм, которые он отправил во время войны, принадлежит теперь университету Брауна и оценивается в четверть миллиона. Неподписанная рукопись одной из его незначимых речей была куплена за восемнадцать тысяч, а рукописная копия Геттисбергской речи, сделанная Линкольном, и вовсе принесла сотни тысяч.
В 1861-м жители Спрингфилда не совсем понимали, человеком какого калибра был Линкольн и кем ему было суждено стать. Долгие годы будущий великий президент ходил по улицам их города: почти каждое утро, обернутый в шарф, с корзиной для продуктов под рукой, он шел в бакалею, затем в мясную лавку, чтобы отнести домой продукты. Каждый вечер в течение всех этих лет он ходил на пастбище на окраину городка, находил свою корову среди стада, гонял ее домой и доил, ухаживал за своей лошадью, чистил сарай и рубил дрова для кухонной печи.
За три недели до прибытия в Вашингтон Линкольн стал готовить свою первую инаугурационную речь. В поисках тишины и уединения он закрылся в комнате наверху городского универмага и начал работать. У него было лишь несколько книг, и он попросил Херндона одолжить ему из своей библиотеки копию конституции, «Прокламацию против аннулирования» Эндрю Джексона, великую речь Генри Клея 1850-го и «Ответ Уэбстера Хейну». Посреди грязной, захламленной комнаты Линкольн написал свою знаменитую речь, которая заканчивается этим красивым призывом ко всем южным штатам:
«Я не склонен к разделению. Мы друзья, а не враги. Мы не должны быть врагами, и хотя страсти накалились, наши родственные связи не могут быть разорваны. Мистические нити воспоминаний, растягиваясь от каждого поля битвы и могилы патриота к каждому живущему сердцу и к каждой семье по всей этой великой земле, с каждым касанием наполнят их хором Союза, касанием, который обязательно случится благодаря добрым ангелам нашей природы».
До отъезда из Иллинойса он поехал в Чарльстон за семнадцать миль, чтобы попрощаться со своей мачехой. Как всегда, он назвал ее мамой, она обняла его и сказала сквозь слезы: «Эйб, я не хотела, чтоб ты участвовал в президентской гонке, и не хотела, чтобы ты был избран. Сердце подсказывает мне, что что-то с тобой случится и я больше тебя не увижу до того, как мы снова встретимся в раю».
В последние дни в Спрингфилде он часто размышлял о своем прошлом, о Нью-Сейлеме и Энн Рутледж и строил мечты, которые были далеки от земных реалий. За несколько дней до отъезда он долго говорил об Энн с одним из ньюсейлемских первопоселенцев, который пришел в Спрингфилд попрощаться с ним и напомнить о старых и добрых временах: «Я глубоко любил ее и сейчас очень часто думаю о ней», — признался Линкольн.
Собираясь утром навсегда оставить Спрингфилд, той же ночью он в последний раз посетил свою дряхлую адвокатскую контору, чтобы привести в порядок кое-какие дела. Вот что рассказывает об этом Херндон:
«После того, как все было закончено, он прошел в другой конец комнаты и свалился на старенький офисный диван, который после долгих лет службы был приставлен к стене, чтоб не развалиться. Некоторое время он лежал, упершись взглядом в потолок, не говоря с нами ни слова, а потом вдруг спросил:
— Сколько времени мы вместе, Билли?
— Больше шестнадцати лет, — ответил я.
— За все это время мы ни разу не перекинулись ни одним острым словом, не так ли?
На что я гордо ответил:
— Нет, такого и вправду не было!
Затем он вспомнил некоторые инциденты из своей ранней практики и получил огромное удовольствие, рассказав несколько смешных случаев из судебных дел округа. Затем, взяв несколько нужных себе книг и документов, уже собрался уходить, когда вдруг остановился и неожиданно попросил, чтобы таблица с его именем у лестничного входа не была снята, и таинственным голосом добавил:
