— Пусть он висит там как всегда, давая клиентам понять, что президентские выборы не изменили ничего в фирме Линкольна и Херндона. Если я буду жив, то обязательно когда-нибудь вернусь, и мы опять будем заниматься правом, словно ничего и не случилось.
На мгновение он обернулся, и, словно в последний раз, посмотрел на старую контору, и вышел в узкий коридор. Я проводил его до выхода: эти несколько секунд Линкольн говорил о неприятной атмосфере, которая царила вокруг президентского офиса.
— Я сыт по горло от офисной рутины, и меня бросает в дрожь от одной мысли о том, что ждет меня впереди, — жаловался он».
Состояние Линкольна в то время было около десяти тысяч долларов, но у него не было никаких сбережений, и он был вынужден занять денег у своих друзей, чтобы оплатить поездку в Вашингтон.
Свою последнюю неделю в Спрингфилде Линкольны провели в отеле «Ченери хаус». В ночь перед отъездом их чемоданы и сумки привезли в фойе отеля, где Линкольн собственноручно связал все вместе. Затем он попросил клерка принести пару гостиничных карточек, которые положил в свой багаж, на обратной стороне написав «А. Линкольн, Правительственная резиденция, Вашингтон, округ Колумбия».
На следующее утро в полвосьмого перед отелем остановился старый разваленный дилижанс, на которой Линкольн со своей семьей отправился на станцию Уэбеш. Там их ждал специальный состав для поездки в Вашингтон. Несмотря на мрачную, дождливую погоду на вокзале было полно людей. Около тысячи старых знакомых Линкольна поочередно подходили пожать его огромную костлявую руку. В конце концов громкий звон двигателя напомнил ему, что пора подняться на поезд. Поднявшись в свой личный вагон по парадным ступенькам, через минуту он появился на задней платформе. В этот день он не собирался выступать и сказал всем газетным репортерам, что нет необходимости прийти на вокзал. Но тем не менее, в последний раз увидев лица своих давних друзей, почувствовал необходимость что-то сказать. Конечно, слова, которые произнес он тогда под дождем, нельзя сравнить ни с Геттисбергской речью, ни с величественным духовным шедевром, созданным по поводу его второй инаугурации, но эта прощальная речь содержит больше индивидуальных чувств и пафоса, чем любое другое его выступление, и так же красива, как псалмы Давида. Лишь два раза в своей жизни Линкольн прослезился во время выступления, и это утро было одним из них:
«Друзья мои, не побывав на моем месте, никто не сможет понять мою грусть от этого расставания. Здесь и благодаря доброте этих людей у меня было все. Я жил тут четверть века с молодости до зрелого возраста, здесь родились мои дети, и здесь похоронен один из них. Я уезжаю, не имея понятия, когда смогу и смогу ли вообще вернуться, с задачей намного большей, чем возложена на Вашингтон. Без помощи того Божественного Духа, который постоянно обо всех заботится, я не смогу преуспеть, а с его помощью не смогу провалиться. Доверясь тому, кто будет и со мной, и с вами и будет повсюду ради добра, мы можем твердо надеяться, что теперь все будет хорошо. С его заботой о вашей сохранности, как я надеюсь, ваши молитвы сохранят меня. Я нежно с вами прощаюсь».
Когда Линкольн был по дороге в Вашингтон на свою инаугурацию, и частные детективы, и секретная служба Соединенных Штатов раскрыли некий заговор, согласно которому его должны были убить во время проезда через Балтимор. Встревоженные друзья стали убеждать его не следовать объявленному заранее графику и перебраться в Вашингтон тайно ночью. Предложение было слишком трусливым, и Линкольн знал, что это даст повод многочисленным сплетням и насмешкам. Сначала он был решительно против, но после долгих часов просьб и убеждений своих ближайших соратников, все-таки уступил, и оставшуюся часть поездки решился совершить втайне. Узнав об измененных планах, миссис Линкольн настояла, что она тоже должна пойти с ним, но когда новоиспеченную первую леди уважительным тоном попросили приехать следующим поездом, она подняла бурю протеста. И протест этот оказался настолько шумным, что весь секретный план тут же развалился.
