К лету 1864-го Линкольн был уже другим человеком: изменившись и телом, и духом, он не был уже тем гигантом, пришедшим из прерий Иллинойса пару лет назад. Из года в год его смех становился все менее частым, морщины на лице все углублялись, плечи опустились, щеки впали, началось хроническое несварение желудка, ноги всегда были холодными, пропал сон, и появилось постоянное чувство тревоги. «Я чувствую, что больше счастлив не буду», — так он описал свое состояние в разговоре с близкими.
Увидев маску Линкольна, снятую с него при жизни весной 1865-го, знаменитый скульптор Огастес Сент-Годенс подумал, что она сделана после его гибели, и даже настоял на этом, поскольку явные признаки смерти уже тогда были видны на его лице.
Художник по имени Карпентер, написавший картину сцены «Прокламации освобождения», прожил в Белом доме несколько месяцев, которые описал в своем дневнике:
«В первую неделю битвы в „Диких лесах“ президент едва ли сомкнул глаз. Однажды я встретил его, пройдя по главному залу личных апартаментов: одетый в длинный халат, он расхаживал по комнате, руки на спине, с огромными темными мешками под глазами и наклоненной вперед головой — яркая картина печали, тревоги и беспокойства… Несколько дней я не мог без слез смотреть на его измученное лицо».
Посетители часто находили его развалившимся в своем кресле настолько обессиленным, что он даже не смотрел на них и не отвечал с первого раза. «Мне кажется, — говорил Линкольн, — что каждый из того множества, что приходит повидаться со мной, пускает в меня свои пальцы, отрывает для себя кусок моей жизни и берет с собой». Позже, во время встречи с миссис Стоу, автором «Хижины дяди Тома», президент заметил, что до спокойной жизни точно не доживет и добавил: «Эта война меня убивает…»
Обеспокоенные резкими изменениями его внешности, друзья посоветовали президенту взять отпуск, но он возразил: «За две — три недели мне не станет лучше. Я не могу оторваться от своих мыслей и не знаю, как отдыхать. То, что делает меня уставшим, лежит во мне, и это нельзя изменить».
«Плач вдов и сирот всегда в ушах президента», — говорили его помощники. Матери, жены и возлюбленные каждый день появлялись у него, в слезах, умоляя помиловать кого-то из приговоренных к расстрелу. И не важно, насколько он был уставшим или занятым, все равно выслушивал историю каждого и, как правило, удовлетворял их прошения, поскольку не мог безразлично смотреть на женские страдания, особенно, если у них в руках были дети.
«Когда я уйду, то, надеюсь, можно будет сказать, что я вырвал колючки и посадил цветы всюду, где считал, что они вырастут», — повторял президент.
Генералы стали жаловаться, и Стэнтон бесился: «Милосердие Линкольна разрушает дисциплину в армии, он должен держаться подальше». Все дело было в том, что, во-первых, президент ненавидел жестокие методы бригадных генералов и армейскую дисциплину, а во-вторых — любил добровольцев, от которых в основном и зависела его победа в войне. Пришедшие из глухих лесов и ферм, они были такими же, как он. И когда кого-то из них приговаривали к расстрелу за трусость, он мог помиловать его со словами: «Я никогда не был уверен, что, сам оказавшись на поле боя, не бросил бы ружье и не сбежал». А когда кто-то, скучая по дому, оставлял службу, говорил: «Что ж, не думаю, что расстрел сделает его лучше». Для уставшего и измотанного парня с ферм из Вермонта, которого застали уснувшим на посту, он тоже находил слова: «Я бы и сам так поступил». Полный список его помилований займет огромное количество страниц. В разговоре с генералом Мидом относительно казней он подчеркнул: «Я против расстрела солдат, которым нет восемнадцати». А во всех союзных армиях вместе взятых численность солдат, не достигших этого возраста, превышала миллион. Более того, двумстам тысячам из них не было и семнадцати, а ста тысячам — шестнадцати. Но даже в самые серьезные послания время от времени президент вставлял кусочек юмора. К примеру, письмо полковнику Муллигану: «Если вы еще не расстреляли Д. Барни, то уже не надо».
5 апреля 1864-го Линкольн получил письмо от одной несчастной девушки из округа Вашингтон, Пенсильвания, в котором говорилось:
«После долгих страданий и опасений я, наконец, решилась известить вас о моих трудностях, — (дело было в том, что ее жених был в армии уже несколько лет, и как-то раз его отпустили домой для голосования на выборах, и, как она сама заметила), — мы очень глупо предались свободе супружеских отношений, и теперь эта свобода грозит обернутся для нас внебрачной связью, если вы не сжалитесь над нами и не дадите ему отпуск, дабы узаконить прошлые события … Я молю Бога и надеюсь, что вы не оставите меня одну с моим позором и тревогой».
Прочитав письмо, Линкольн был глубоко тронут. Некоторое время его взгляд был прикован к окну и, наверняка, в глазах были слезы… Окунув ручку в чернильницу, он написал Стэнтону краткое письмо по этому делу: «Отправь его к ней, во что бы то ни стало».
