Прибыв в начале октября 1927 года на бандитскую территорию, Мао первым делом нанес визит Юаню, взяв с собой всего несколько человек, чтобы не возбуждать у хозяина тревоги. Юань устроил неподалеку засаду, опасаясь, что Мао приведете собой войска, но, увидев, что угрозы нет, велел забить свинью и устроить пир в честь гостя. Два вожака уселись пить чай, грызть арахис и дынные семечки.
Мао объяснил прибытие своих войск временной остановкой на пути к побережью на встречу с наньчанскими мятежниками. Ему удалось добиться своей цели — Юань не возражал против того, чтобы люди Мао немного побыли на его территории, добывая себе средства к пропитанию грабежом. Условлено было, что бандиты будут их контролировать.
Однако к февралю 1928 года уже Мао стал хозяином положения. Последним шагом к этому стало взятие людьми Мао столицы провинции Нинган 18 февраля и изгнание оттуда правительственных войск — по бандитским масштабам очень значительная победа. В этой битве Мао впервые участвовал в качестве командующего — он наблюдал за происходящим в бинокль с противоположной горы.
Три дня спустя, 21 октября, Мао организовал масштабное, с участием тысяч людей, собрание в честь своей победы. На празднике был торжественно убит глава провинции, захваченный в плен накануне. Вот как описывает эти события очевидец (рассказ довольно осторожен, так как записан уже при коммунистическом режиме): «…В землю воткнули деревянную рогатину, к которой был привязан Чан Кайян [глава провинции]. Вся площадь была окружена веревками, растянутыми между деревянными шестами; на веревках висели лозунги. Люди вонзали в него копья — «собяо» — и так его убили… Комиссар Мао выступал на протяжении всего праздника». Мао уже и раньше высказывал предпочтение этому оружию, «собяо», а теперь у него на глазах эти копья унесли жизнь главы провинции.
С появлением Мао публичные казни на празднествах стали атрибутом местной жизни, и он демонстрировал склонность к медленному умерщвлению жертв. На одном из празднеств в 1928 году, посвященном удачному разбойничьему рейду во время китайского Нового года, Мао написал трехстишие на листах красной бумаги. Эти листы висели на деревянных колоннах по обе стороны сцены:
Так обратился Мао к собравшимся, а на сцене в это время по описанному рецепту действительно убивали местного землевладельца, Го Вэйцзяня.
Публичные казни, безусловно, придумал не Мао. Но именно он осовременил эту отвратительную традицию, введя ее в качестве элемента массовых собраний и таким образом вынудив большую часть населения волей-неволей становиться свидетелями убийства. Людей силой сгоняли в толпу и заставляли наблюдать за кровавым и мучительным преданием смерти и слушать крики казнимых. Глубоко в сердцах собравшихся поселялся страх.
Состязаться с таким террором прежним бандитам было не под силу. Юань и Цзо подчинились Мао и вошли вместе со своими людьми в состав его войска в качестве одного из полков. Мао оказался куда большим бандитом, чем они сами.
Добравшись до бандитской территории, Мао выслал курьера в Чанша, в штаб партии. Контакт был установлен в течение нескольких дней, в октябре 1927 года, к тому времени, как в Шанхай поступили доклады о событиях, связанных с восстанием «Осеннего урожая». Выплыл наружу факт того, что Мао отменил все предприятие и сбежал вместе с войсками без разрешения. Мао вместе с остальными фигурантами дела вызвали в Шанхай для объяснений, но Мао проигнорировал вызов и, как следствие, 14 ноября был смещен со всех партийных постов.
Партия всерьез решила избавиться от него. 31 декабря из Шанхая в Хунань пришла депеша о том, что Центр постановил: «Армия, возглавляемая товарищем Мао Цзэдуном… совершила чрезвычайно серьезные политические ошибки. Центр приказывает [вам] отправить туда товарища высокого ранга с постановлением [об исключении Мао]… созвать совещание армейских товарищей… и реформировать партийную организацию на месте». Ясно понимая, что от Мао можно ждать неприятностей, руководство добавило: «Представителем партии для данной цели следует назначить храброго и хитрого товарища».
Личного магнетизма Мао явно недоставало, и знамя партии было необходимо ему как воздух. Он понял одно: никто из его людей не должен узнать о принятом Центром решении.