Когда Ван Мин уже готовился покинуть госпиталь, доктор Цзинь дал ему таблетки, после которых состояние больного резко ухудшилось. «13 марта после приема одной таблетки Ван Мин почувствовал сильную головную боль. 14-го после приема двух таблеток у него началась рвота, сильные боли в области печени и сердца, селезенка была увеличена». После приема еще нескольких таблеток от доктора Цзиня «у Ван Мина было диагностировано острое воспаление желчного пузыря и гепатомегалия (увеличенная печень)».
Следствие так и не установило, что это были за таблетки, поскольку никакого рецепта не было, а на вопросы о типе и количестве лекарства доктор Цзинь давал «уклончивые и неясные ответы». Но комиссия пришла к выводу, что после приема таблеток у Ван Мина появились «симптомы отравления».
Тогда доктор Цзинь назначил другие лекарства: большие дозы каломели и соды — два препарата, которые при приеме вместе вступают во взаимодействие и в результате выделяется яд — едкий хлорид ртути. Оказалось, что дозы назначенных лекарств могли убить нескольких человек. Комиссия составила отчет, в котором были перечислены многие симптомы отравления ртутью и сделан вывод: «Установлено, что Ван Мин был отравлен».
Приняв все лекарства, назначенные доктором Цзинем, Ван Мин непременно бы умер. Но он заподозрил неладное и отказался от приема лекарств. В июне 1942 года доктор Цзинь и сам прекратил свое убийственное лечение. Причина заключалась в том, что в Яньань прибыл новый русский офицер связи Петр Владимиров. Он имел звание генерала, работал в Северо-Западном Китае, свободно говорил по-китайски и лично знал многих лидеров КПК. Его отчеты шли прямо Сталину. Вместе с ним прибыл хирург ГРУ Андрей Орлов, также имевший звание генерала и в дополнение к этому превосходный радист.
16 июля 1942 года, вскоре после приезда Владимирова и Орлова, в Москву впервые пошло сообщение о том, что Ван Мин «после девяти месяцев лечения находится на пороге смерти». На этой стадии, как нам представляется, Ван Мин не сказал русским, что подозревает отравление. С одной стороны, он оставался в руках у Мао, с другой — у него не было доказательств. Он впервые попытался вбить клин между Сталиным и Мао, сказав Владимирову, что у Мао нет намерения помогать России в войне. «Ван Мин утверждает, — записал Владимиров 18 июля, — что, если Япония нападет на Россию, Советскому Союзу не следует рассчитывать на помощь КПК».
Владимиров очень быстро разобрался, что представляет собой Мао. «Шпионы ходят за нами по пятам, — записал он. — Кан Шэн навязал мне учительницу русского языка, которую я должен был принять в качестве ученицы. Я еще никогда не видел столь потрясающе красивую китайскую девушку. Девица не давала нам ни минуты покоя». Затем Владимиров уволил повара, который, по его твердому убеждению, был «информатором Кан Шэна».
В начале 1943 года состояние Ван Мина резко ухудшилось. Врачи, среди которых теперь был русский генерал Орлов, порекомендовали лечение на территории националистов или в России. Мао отказался отпустить Ван Мина.
Ван Мин понимал: для того чтобы спасти жизнь и добраться до Москвы, он должен доказать Сталину свою политическую полезность. 8 января 1943 года он продиктовал Владимирову длинную телеграмму, адресованную лично Сталину. По его словам, он писал о «преступлениях» Мао, которые можно было назвать «антисоветскими и антипартийными». В конце он спрашивал, «можно ли прислать за ним самолет, чтобы доставить для лечения в Москву, где он мог бы также рассказать Коминтерну детали о преступлениях Мао».
Послание Ван Мина, изрядно разбавленное Владимировым, попало к главе Коминтерна Димитрову 1 февраля 1943 года. Мао, естественно, узнал, что Ван Мин отправил опасное сообщение в Россию, и сразу же послал Димитрову телеграмму от своего имени, в которой перечислял контробвинения против Ван Мина. И все же Димитров пообещал Ван Мину, что обеспечит его доставку в Москву.
В это время доктор Цзинь совершил еще одно покушение на жизнь Ван Мина. 12 февраля, сразу после телеграммы Димитрова, Цзинь снова назначил больному смертельную комбинацию из каломели и соды. Через неделю он назначил дубильную кислоту в клизме, причем в смертельно опасной концентрации. На этот раз Ван Мин не только не стал выполнять указания доктора, но и сохранил все его назначения.
Мао почувствовал, что надо немедленно действовать. 20 марта 1943 года в обстановке полной секретности он убедил Политбюро (на заседании не было только Ван Мина) назначить его высшим партийным лидером и стал председателем и Политбюро, и Секретариата. Пришлое решение давало Мао абсолютную власть. «По всем вопросам… председатель имеет право принимать окончательные решения». Ван Мин был исключен из ядра партии — Секретариата.
Так впервые Мао стал в партии персоной номер один не только фактически, но и на бумаге. Это деяние оставалось тайным и держалось в большом секрете и от партии, и от Москвы. Ему предстояло оставаться таковым на протяжении всей жизни Мао — о происшедшем знала разве что горстка людей.
