3. Наши отношения с Чжоу Эньлаем хорошие. Мы не собираемся отрезать его от партии. Чжоу Эньлай делает большие успехи.
4. Ван Мин участвовал в разных антипартийных мероприятиях.
5. Заверяю вас и могу гарантировать, что Китайская коммунистическая партия любит и глубоко уважает товарища Сталина и Советский Союз…
6…Ван Мин не достоин доверия. Он уже был однажды арестован в Шанхае. Многие люди отмечали, что, когда он был в тюрьме, он признавал свое членство в коммунистической партии. После этого он был освобожден[77]. Также говорили о его подозрительных связях с П.А. Мифом [репрессированными в СССР].
Кан Шэн — человек достойный доверия…
Мао был человеком импульсивным, но обычно умел сдерживать эмоции. Однажды он сказал своим людям, выразившим восхищение его «непоколебимым спокойствием» и «безукоризненным самообладанием»: «Нельзя сказать, что я не злюсь. Иногда я настолько зол, что чувствую, как разрываются мои легкие. Но я знаю, что должен владеть собой и не показывать эмоций окружающим».
Вспыльчивость Мао, проявленная в этом случае, для него нехарактерна. Причина тому вовсе не волнение за сына. Его возмутил тот факт, что Москва впервые пошла на шантаж. Но он очень скоро пожалел о взрыве своих эмоций. Он пока не мог позволить себе идти против Москвы, тем более теперь, когда время работает против Германии, Россия вот-вот выступит против Японии и приведет его к власти.
На следующий день Мао сказал Владимирову, что он много думал о телеграмме Димитрова, и спросил, отправлен ли его ответ. Если нет, он, конечно, внесет существенные изменения в его содержание.
Но телеграмма уже ушла, и следующие несколько дней Мао всячески обхаживал Владимирова. 4 января 1944 года он пригласил Владимирова на оперный спектакль и сразу начал разглагольствовать о своем уважении к Советскому Союзу и к И.В. Сталину. Мао сказал, что искренне уважает китайских товарищей, получивших образование или работавших в СССР… На следующий день Мао снова связался с Владимировым. «Очевидно, он понимает, — отметил Владимиров, — что телеграмма, отправленная им Димитрову 2 января, груба и необдуманна». 6-го Мао устроил для русских обед. Все было церемонно, дружелюбно и… подобострастно. На следующий день Мао в девять часов утра пришел к Владимирову один — для него это была середина ночи. Неожиданно Мао заговорил о Ван Мине совсем другим, почти дружелюбным тоном. В конце беседы Мао сел и написал другую телеграмму Димитрову, которую попросил Владимирова отправить как можно скорее. Мао выглядел обеспокоенным, его движения выдавали нервозность и напряжение… Он выглядел очень усталым, словно не спал ни минуты.
Во второй телеграмме Мао откровенно лебезил: «Я искренне благодарен за данные мне инструкции. Я их тщательно изучу и приму соответствующие меры… Что касается внутрипартийных вопросов, политика нашей партии направлена на единство. Такая же политика будет вестись в отношении Ван Мина… В этом я прошу Вас быть уверенным. Все Ваши мысли, все Ваши чувства близки моему сердцу…»
После этого Мао нанес Ван Мину два долгих визита.
25 февраля 1944 года Димитров написал, что очень доволен второй телеграммой Мао. Это и следующие послания были выдержаны в одинаковом тоне: «Мы можем работать вместе».
28 марта Мао попросил Владимирова отправить телеграмму его сыну Аньину. Он писал, чтобы тот не думал о возвращении в Китай. В телеграмме было сказано, что он очень рад успехам сына в учебе. Мао просил сына не волноваться о его здоровье, он чувствует себя хорошо. Также он просил передать теплый привет Мануильскому и Димитрову, которые помогли… китайской революции. Именно им китайские товарищи и их дети обязаны возможностью получить образование и воспитание в России.
Таким образом, Мао сказал Москве: «Я принимаю вашу задержку Аньина в качестве заложника». С этим пониманием Аньип остался в Москве.
А тем временем Димитров предложил Ван Мину пойти на компромисс. Предупредив, что раскол — не его вина, Ван Мин пообещал работать с Мао, но попросил Москву обуздать его.
Результатом стала обоюдная холодность, но все же с преимуществом Мао. Ему было позволено задержать Ван Мина в Яньане и делать с ним все, что он пожелает, в том числе сколько угодно поливать его грязью. В действительности диффамация Ван Мина была главной частью яньаньской террористической кампании начиная с 1942 года. Целью бесконечных митингов и собраний было очернение Вана в глазах членов партии. На одном из таких сборищ, проводимых в отсутствие главного обвиняемого (Мао внимательно следил, чтобы Ван Мин был изолирован от партийных кадров), на сцену вышла жена Ван Мина и заявила, что все обвинения Ложны. Она попросила привести Ван Мина, чтобы он мог прояснить картину. Поскольку никто не шелохнулся, она зарыдала и бросилась в ноги Мао. Горько плача, она молила его о справедливости. Но Мао остался холоден, словно камень.
