В марте 1944 года правительство остановило печатный станок и принялось изымать из обращения бяньби. Отчасти это была вынужденная мера перед неизбежным появлением первых нерусских иностранцев за пять лет — в Яньань должны были прибыть американская миссия и несколько журналистов. Гиперинфляция портила картину. Но дефляция тоже не обернулась благом для тех, кто погряз в долгах. Как писал об этом Се 22 апреля 1943 года, «нет никакой разницы, поднимается курс денег или падает, страдают всегда те, кто беден… долги, которые они должны были платить, когда цены были чрезмерно высоки, теперь должны быть уплачены за счет продажи их пожитков. Я слышал, что многие крестьяне продают даже тягловый скот».
Опиумный рост был остановлен в это же время. Помимо того что власти не желали, чтобы американцы увидели опиумные плантации, причиной этого послужило еще и перепроизводство наркотика. Действительно, теперь избыток превратился в головную боль. Некоторые твердолобые предлагали по демпинговым ценам сбросить опиум в самом Яньане, но Мао наложил вето на такое решение. Ему отнюдь не были нужны пристрастившиеся к зелью крестьяне. Но некоторые крестьяне действительно оказались на наркотическом крючке, так как занимались выращиванием мака. Режим вынуждал местных жителей отказаться от вредной привычки, для этого были установлены жесткие сроки, при этом обещали «помочь лекарством пристрастившимся к нему» и уверяли, что «бедные» не будут платить за лечение. Но на деле платить приходилось всем, кто хотя бы в минимальной степени был на это способен.
В кругу осведомленных чиновников Мао ответил на нараставшее беспокойство по поводу опийной угрозы тем, что назвал выращивание и продажу опиума одной из «двух ошибок» партии, но тут же, не переводя дыхания, он оправдал обе эти ошибки. Одна ошибка, заявил он 15 января 1945 года, «заключалась в том, что во время Великого похода мы забирали у людей их имущество… но, — тут же добавил он, — иначе мы не смогли бы выжить. Вторая ошибка, — продолжал он, — это то, что вы выращивали одну вещь [
Особый район оставался беднейшим в Китае даже спустя годы после того, как Мао стал полновластным руководителем страны. Один гость из коммунистической Венгрии, страны тоже отнюдь не богатой, говорил о «неописуемо жалких и нищих деревнях» близ Яньаня в 1954 году. На самом деле все бывшие коммунистические базы продолжали оставаться беднейшими областями Китая, и причина заключалась как раз в том, что они были коммунистическими. Вот красноречивый диалог между Мао и его шведским почитателем, происшедший в 1962 году.
В феврале 1945 года на Ялтинской конференции Сталин пообещал Рузвельту и Черчиллю, что Россия вступит в войну на Дальнем Востоке через два или три месяца после поражения Германии. Это означало, что Советская армия войдет в Китай и, таким образом, даст Мао долгожданный шанс захватить власть. Мао умно оценил положение еще в 1923 году. «Коммунизм, — сказал он тогда, — должен быть принесен в Китай с севера русской армией». Теперь, двадцать два года спустя, эта мечта становилась реальностью.
Сталину не пришлось убеждать Рузвельта и Черчилля позволить ему вступить в заключительную часть войны с Японией. Они сами этого хотели. В то время американская атомная бомба еще не была испытана, и союзники думали, что вступление Советского Союза в войну ускорит поражение Японии и поможет сократить потери союзников. Два западных лидера приняли также сталинские требования о «компенсации»; кажется, ни Рузвельт, ни Черчилль не поняли, что Сталину не нужны приманки и убеждения. Они согласились не только на сохранение статус-кво во Внешней Монголии (то есть фактически позволив Сталину сохранить ее за собой), но и на то, чтобы повернуть назад стрелки часов истории и восстановить царские привилегии в Китае, включая экстерриториальный контроль над Китайско-Восточной железной дорогой и двумя главными портами Маньчжурии[82].
