В.Бондаренко самозабвенно превозносит и защищает литвласовца почти с таким же усердием и пылом, как в той же «Завтра», «Дне» и «Советской России» много лет нахваливает своего непосредственного начальника Александра Проханова, от которого зависят зарплата, гонорар, командировки. И, конечно же, несмотря на то, что дядя у него был Героем Советского Союза, Владимир Григорьевич небольшой, третьеразрядный, но законченный антисоветчик и другим быть не может. В своих похвалах и восторгах он совершенно не знает границ. Например: «Кто-то там наверху отмерил Александру Исаевичу долгий срок жизни…». И мы сразу ошарашены: что за тон! Как это «кто-то там наверху», в бельэтаже? Да это богохульство! Тебе, аспид, что, неведомо, чья это прерогатива — отмерять сроки? И вообще к чему болтовня о долгом сроке: ему за его праведность кем-то там «дано было высказаться», в вот Пушкину и Лермонтову, Байрону и Шелли, Есенину и Маяковскому отмерено в два-три раза короче. Неугодны были кому-то там на верхотуре? За какие грехи?
Бондаренко возмущен несправедливостью соотечественников к Пророку, но защитить, увы, не умеет: «Его обвиняют в том, что на фронте он попал не прямо на передовую в пехоту, как Виктор Астафьев, а в звуковую батарею, в тыл. Как будто молодой офицер сам определял место своей службы»… Тут много туфты и щепотка невежества. Во-первых, В.Астафьев служил вовсе не в пехоте, он был телефонистом в 92-й артбригаде 17-й артдивизии. Это знает даже Людмила Сараскина. Во-вторых, не служивший в армии Бондаренко не понимает, что А.С. прибыл на фронт после окончания училища уже командиром батареи в составе своей части. Тут он ничего не выбирал и его никуда не назначали. Большинство мобилизованных, конечно, не выбирали, где служить, — куда пошлют, там и служишь. Но не таков Солженицын. Будучи призван в армию почему-то лишь в октябре 1941 года, он в марте следующего каким-то таинственным, по его словам, «сверхсиловым нажимом добился направления в артиллерию». Не совсем так: не в артиллерию, не на фронт, как можно подумать, а в артиллерийское училище в Костроме, по окончании в ноябре 1942 года училища — в Саранск, где формировался 794-й Отдельный армейский разведывательный артдивизион, куда он и был зачислен. Все это заняло больше года. И вот, наконец, как пишет биограф Сараскина, «апрель — июль 1943 года: его дивизион как резерв Брянского фронта развернулся под Но-восилем». Шел третий год войны….
«Солжницына обвиняли в том, — слышим мы тот же скорбный голос, — что он писал с фронта полемические письма, упреки в адрес режима, чтобы попасть в лагерь. Но если он и так был в тыловой батарее, то чего ему перед самым концом войны бояться гибели и рваться в лагерь?» Сразу скажу: то, что для тебя, оборотень, теперь стало «давящим тоталитарным режимом», «советчиной», «сталинщиной», то для народа — Советская власть, при которой и ты при твоих данных блаженствовал. А смерти бояться у твоего Пророка были причины. Еще и в сорок третьем году «Солженицын продолжал мечтать о мировой революции» и, как пишет Сараскина, он размышлял: «После этой войны не может не быть революции. И война Отечественная да превратится в войну Революционную» (с.233). Да!.. И в сорок четвертом году писал жене: «Мы стоим на границах 1941 года — на границах войны Отечественной и Революционной». Он приветствовал это, но, судя по тому, как два года безуспешно рвался на фронт Отечественной, естественно усомниться, что он хотел бы стать участником войны Революционной. А потому вполне мог в расчете на спасительный арест рассылать по многим адресам не «полемические», а клеветнические письма о государственном руководстве, о Верховном Главнокомандующем, и не «упреки режиму», а злобное глумление над Советской властью. Недавно председатель Госдумы мудрец Борис Грызлов изрек: «Дума не место для полемики». Дума!.. А ты хочешь плюрализма в армии во время войны, на фронте.
«Его обвинили органы КГБ в том, что он был стукачом в лагере». Какие органы? Он сам, ловко упреждая возможное разоблачение, признался в «Архипелаге», который ты едва ли читал. Об этом рассказывает и Сараскина в своей книге о нем. Правда, она по неодолимой привычке к вранью уверяет, что «лагерный опер придумал «агенту» кличку» (с. 316). Но вот подлинный текст из «Архипелага». В ответ на предложение оперуполномоченного стать секретным осведомителем Пророк ответил:
«— Можно. Это — можно.
Ты сказал! И уже чистый лист порхает передо мной на столе:
«ОБЯЗАТЕЛЬСТВО
Я, Солженицын Александр Исаевич, даю обязательство сообщать оперуполномоченному участка…»
Я вздыхаю и ставлю подпись о продаже души…
— Можно идти?
— Вам предстоит выбрать псевдоним.
— Ах, кличку! Ну, например, «Ветров».
— Вздохнув, я вывожу — ВЕТРОВ» (т. 2, с. 358–359).
