Фрэнк Моретти говорил так, будучи уверенным, что Куколке Шопен не нравится, и это его раздражало, потому что каждый понедельник в одиннадцать часов утра она обязана была демонстрировать стриптиз у него в библиотеке именно под звуки Шопена.
– Возможно, ты из тех людей, которые внешне очень красивы, – иногда задумчиво произносил он, – но не обладают ни музыкальным слухом, ни тонкой, откликающейся на красоту душой.
Впрочем, Куколке Шопен как раз нравился. Вот только по утрам в понедельник, когда она медленно раздевалась в библиотеке Фрэнка Моретти, демонстрируя ему обнаженное тело, этот ноктюрн, поставленный на повтор, звучал снова и снова и с каждым разом казался ей все более печальным.
Во всяком случае, показывать под эту музыку стриптиз было делом совершенно безнадежным. Уж на что отвратительной была та музыка, что звучала у них в клубе и прямо-таки оглушала наркотическим ритмом басов и ударных, но она, по крайней мере, вполне соответствовала тому, чего зрители ожидали от девушек, танцующих на пилоне, и внутри этих громогласных мельничных жерновов Куколка даже обретала некое спасение. Грохочущая музыка как бы отгораживала ее от жадных глаз зрителей; она уничтожала всякие мысли, кроме мыслей о движении. Но души ее она совершенно не затрагивала. В общем, для Куколки она была чем-то вроде скафандра, внутри которого она чувствовала себя в безопасности.
Она понимала, конечно, что является далеко не первой из тех, кого Фрэнк Моретти нанял для демонстрации стриптиза. Иной раз он даже рассказывал ей о некоторых женщинах, бывавших здесь раньше, которым тоже платил за то, чтобы в приватной обстановке смотреть на их обнаженные тела. Он вспоминал, что у одной, например, была дивной формы шея, у другой – изящные лодыжки, у третьей – великолепный переход от бедер к ягодицам. Изабелла могла похвастаться изысканными плечами. У Кайлин были несравненные бедра. У Алекс груди были маленькие, но идеальной формы, а живот у нее, по словам Моретти, и вовсе был безупречен. Он говорил о них как о картинах, которые можно купить и продать, как о вещах, которые не только демонстрируют собственную красоту, но и подчеркивают его в высшей степени утонченный вкус.
Моретти говорил, не умолкая, до тех пор, пока Куколка не начинала раздеваться; таким образом, его молчание всегда служило для нее сигналом начинать танец. Но пока она медленно снимала платье от Prada, пока ленивым движением, словно лаская себя, проводила руками от плеч к кистям и от лодыжек к бедрам, пока она неторопливо крутила попой, слегка покачивала бедрами, принимала такие позы, которые дали бы Фрэнку Моретти возможность в полной мере насладиться красотой ее плеч и изящным изгибом шеи, пока расстегивала бюстгальтер и снова поворачивалась к нему лицом, подхватив обнаженные груди руками, – все это время непрерывно звучал Шопен, и его музыка говорила ей: все это напрасно, напрасно, напрасно.
Каждый раз, когда она представала перед Моретти совершенно нагая, он придвигался ближе и принимался изучать ее тело, как коллекционер изучает мельчайшие особенности расцветки крыльев только что пойманной бабочки. Затем он заставлял Куколку повернуться к нему спиной и несколько минут внимательно рассматривал ее сзади. Время от времени она слышала негромкие взвизги мотора инвалидного кресла – казалось, это ребенок лениво забавляется с электроигрушкой, а на самом деле это Моретти маневрировал вокруг ее обнаженного тела, изучая его с разных позиций. Иногда у Куколки возникало ощущение, что она на приеме у гинеколога, но затем до ее слуха вновь доносились печальные звуки рояля, прерываемые скрипучим «Да… да… да…» Фрэнка Моретти, и она понимала, что находится совсем в другом месте.
«Как же печален этот мир!» – думала она. Оглушительная музыка в клубе лгала, твердя и танцовщицам, и глазеющим на них мужчинам, что они еще молоды, что их молодость будет длиться вечно, что смерть еще где-то очень далеко, что их силы и энергия неисчерпаемы, что жизнь столь же неуклонно и упорно стремится к лучшему, как это утверждает и звучащая здесь музыка – сто сорок ударов оглушительного бита в минуту. Слушая эту лживую музыку, Куколка раздевалась с легкостью, ибо музыка обеспечивала ей маску, прикрытие. Но Шопен заставлял ее душу поспешно воссоединяться с телом, как бы сама она ни хотела этому помешать. Музыка Шопена сразу обнажала для нее ужасную, даже гнусную истину: она, Джина Дэвис, предстает перед этим миром совершенно голая и абсолютно одинокая.
Как только Куколка завершала стриптиз, а затем и свой обычный эротический танец, Моретти сразу удалялся и больше уже не показывался. А она, быстро одевшись и пройдя через главную гостиную, выходила в холл. Там, напротив картины Миро, у стены, стоял красивый боковой столик эпохи Людовика XV, и на нем – фотография в рамке и синее керамическое блюдо.
