Но Куколку это замечание мало утешило. Она понимала, конечно, что по телевизору много еще чего показывают, да и в газетах имеются материалы с совсем другими заголовками, и на радио есть передачи, где говорят об иных вещах, но сейчас она повсюду видела только свое лицо, слышала только свое имя и изо всего потока всевозможных мнений выхватывала только очередное высказывание о себе. Все это держало ее словно в тисках; казалось, она угодила в ловушку холодного океанского течения, и теперь оно уносит ее куда-то, куда ей совсем не хочется – в точности как та волна, которая тогда чуть не унесла Макса в открытое море.
– Я не машина, Уайлдер, и это не другая история, – сказала она и взяла в руки свежий номер Telegraph. – Вот, пожалуйста, посмотри. – На третьей полосе действительно была большая статья, где, в частности, говорилось, что «эта история о доморощенной группе террористов, похоже, грозит стать самым значимым событием года». – И как она, «эта история», закончится? – спросила Куколка. – Меня застрелят или сделают со мной что-то еще? Скажи мне, Уайлдер. Это ведь вряд ли в итоге сочтут ошибкой. Тогда это будет никакая не история года, а обыкновенное недоразумение.
Уайлдер совсем притихла. Помолчав некоторое время, она все же сказала:
– Но ведь и такое порой случается, Джина. Они несколько дней безумствуют, орут на все лады, а потом, поджав хвост, уходят, как побитые собаки. И потом, – она взяла в руки Sydney Morning Herald и взмахнула им, точно священным оракулом, – не все так уж против тебя настроены. Вот здесь, например, говорится, что искусственно созданная обстановка всеобщей истерии может привести к преследованиям совершенно невинных людей.
– Может? – недоверчиво переспросила Куколка. – Это какой же гребаный автор написал «может»?
– Сейчас найду… – Уайлдер нервно перебирала бесконечные газетные листы, в которых столь же трудно было найти что-то конкретное, как и в телефонной книге, – …это где-то здесь было… – Наконец она не выдержала и сдалась: – Я обязательно потом найду и специально для тебя вырежу.
– Уайлдер, никому нет дела до какой-то дерьмовой статейки в столь же дерьмовой газетенке. Да это замечание насчет «может» уже исчезло в вихре всеобщей шумихи, как исчезает брошенный в залив труп. – И Куколка сразу представила себе лицо мертвой Фан, засунутой в бочку с цементом и утопленной. Она ткнула пальцем в газету, которую Уайлдер держала в руках. – Кстати, ты единственная из известных мне людей, кто читает Sydney Morning Herald. Все остальные, в том числе и я, просто просматривают заголовки в Telegraph, поглядывают шоу Ричарда Коуди и слушают Джо Козака.
Она никогда еще так с Уайлдер не разговаривала; обеих это не просто удивило, но, пожалуй, даже слегка потрясло. И Уайлдер, не проронив больше ни слова, потащила Куколку в ванную. Одним из многочисленных и довольно неожиданных умений Уайлдер была стрижка волос. Она даже целых два года провела в парикмахерском салоне в качестве ученицы, но потом забросила это дело к черту и поступила в университет; после, правда, и учебу в университете забросила, и пошла работать – стала вместе со своим тогдашним бойфрендом заниматься ландшафтным дизайном, поскольку у него имелся в этой области небольшой бизнес.
Сперва Уайлдер обесцветила Куколке волосы, а затем покрасила их оттенком «светлый блонд», и каждое из этих превращений заставляло Куколку смеяться, как, впрочем, и бесконечные истории Уайлдер, которые та рассказывала за работой. По правде говоря, теперь Куколка была рада любой истории. Ловко орудуя ножницами, Уайлдер говорила, что парикмахерское искусство – это полная ерунда, что на самом деле она, Уайлдер, просто создана для ландшафтного дизайна; потом вдруг рассказала, как, оказывается, вреден перманент, а первое место среди парикмахерских процедур занимает окраска волос. Но, хоть она и уверяла Куколку, что парикмахер из нее никудышный, получалось у нее все же очень неплохо; она вполне удачно сделала ей новую короткую стрижку-боб, косо срезав волосы у щек и красиво подчеркнув этим высокие скулы Куколки, отчего ее лицо приобрело совершенно иную форму – во всяком случае, ничего общего с пресловутым «сердечком» ее лицо больше не имело. Хотя на всех фотографиях в газетах и на телевидении лицо у Куколки, безусловно, было «сердечком».
Когда Уайлдер закончила, Куколка спросила, нельзя ли ей принять ванну. Ванная комната в этом доме была старомодная, то есть там действительно стояла самая настоящая ванна, глубокая, тяжелая, сделанная из нержавеющей стали. Куколка включила горячую воду, и комната мгновенно наполнилась паром, а когда вода настолько остыла, что в нее стало можно сесть, не ошпарившись, она с наслаждением в нее погрузилась, хотя над ней все еще висело облако горячего влажного пара. Куколка всегда любила это ощущение возврата в водную стихию: ей казалось, что она – или, по крайней мере, ее тело – этой стихии принадлежала.
