– За нас! – сказал Фрэнк Моретти, тоже поднял стакан, и у него возникло мимолетное ощущение, что этот тост странным образом связал его не только с Ли Муном, но и с чем-то огромным, жестоким, нависшим над ними обоими, точно холодная тень этого мира. И он невольно содрогнулся, понимая, впрочем, что это нехорошее чувство скоро пройдет, что у него будет еще больше денег и тогда он забудет это тревожащее душу ощущение. Он одним глотком допил виски и с улыбкой пожал Ли Муну руку.
«Если оглянуться назад, – думал Фрэнк Моретти, – то ведь все, сказанное тогда Ли Муном, оказалось правдой. Правда, что мы существуем, чтобы нас покупали и продавали. Правда, что естественные законы нашей жизни, наша судьба, наша биология имеют значение только в рамках нашей способности удачно заключить сделку. Правда, что наш мир – это базар». И Моретти чувствовал, что сам он давно уже подо всем этим подписался и долгие годы прожил в полном соответствии с этим.
И все же, поскольку в данный момент он был весьма обеспокоен сложившейся ситуацией, Моретти вдруг обнаружил, что вовсю лжет, когда внезапно заявившийся к нему коп стал спрашивать его о стриптизерше Кристал, – лжет не для того, разумеется, чтобы защитить себя, а чтобы защитить ее, эту сумасшедшую девицу. И, стараясь ее спасти, он выдал полицейскому совсем уж странную ложь: сказал, что ее здесь не было уже целый месяц.
Но полицейский с греческой фамилией оказался достаточно умным и по-прежнему держался весьма дружелюбно, так что Моретти вместо того, чтобы выставить его за дверь и позвонить адвокату, счел более благоразумным продемонстрировать свое желание помочь следствию. Впрочем, он в любом случае всегда именно так обращался с любыми представителями государственной власти; это была, так сказать, его фирменная, «сиднейская» манера – улыбаться, выказывать желание помочь, проявлять гостеприимство и дружелюбие.
И когда он предложил полицейскому-греку выпить, тот, несмотря на поздний час, согласился, и они выпили немного, потом еще немного, а потом солодовый виски вызвал естественное желание угоститься утонченной граппой, а это, в свою очередь, привело к тому, что Моретти – а он всегда испытывал некоторую гордость, слыша комплименты в свой адрес из уст тех, кто искренне восхищался его познаниями в искусстве, – не смог противиться страстному желанию коллекционера и устроил полицейскому небольшую экскурсию по дому, показывая наиболее интересные и экзотические экземпляры из своей коллекции сокровищ. Вскоре они, естественно, оказались возле резного шкафа в холле, и Моретти попросил нового знакомого достать ключ и открыть дверцу шкафа, желая показать лучшие образцы того, что там хранилось. Для начала он предложил Лукакису выдвинуть тот ящичек, где хранилась «беретта», и уже начал рассказывать ее историю, но этот верзила, глядя на него с каким-то странным выражением лица, вдруг растерянно сказал:
– Но здесь никакого пистолета нет.
Моретти, хоть и был потрясен этим известием, довольно быстро оправился от удара, понимая, что очевидное изумление – это дополнительное доказательство его собственной невиновности, и сразу согласился с предположением грека о том, что наверняка это дело рук кого-то из допущенных в дом. Впрочем, сюда вчера и сегодня приходили многие: поставщики провизии, официантка, прислуживавшая за обедом, сиделка – этих вообще несколько, и они по очереди приходят каждый день, чтобы привести его в порядок. Мне даже трудно припомнить все их имена, сказал Моретти, но, когда коп спросил его прямо, он сразу заявил, что стриптизерша взять пистолет никак не могла, потому что уже очень давно сюда не приходила. Это была на редкость глупая ложь, и все же Моретти на ней настаивал.
– И потом, – прибавил он, – откуда ей было знать, что хранится в этом шкафу и уж тем более где спрятан ключ от него.
Он согласился с полицейским, когда тот заметил, что это просто невероятная загадка, прекрасно понимая, что грек не поверил ни единому его слову. И все же девушку он почему-то не выдал. Это было совершенно необъяснимо.
– Никому не дано знать, какие у того или иного человека могут быть тайные мотивы, – предпринял последнюю попытку грек, уже стоя в дверях. – Вы абсолютно уверены, что пистолет украла не она?
Когда же полицейский наконец ушел, Моретти признался себе: если бы его арестовали, да еще и применили к нему допрос с пристрастием, он бы, пожалуй, сознался не только в том, что Кристал здесь была, но и во всех своих, весьма сомнительных делишках – в подделке рисунков аборигенов и устава компании, в изготовлении фальшивых «предметов древности», в контрабанде наркотиков и людей и даже в том, как именно ему удавалось все эти дела проворачивать; однако объяснять, почему он это делал, он никогда бы не стал; даже сама мысль о подобных объяснениях была ему до крайности неприятна.
