Это ведь он «приводил» своих знаменитых и могущественных друзей в гостиные простых австралийцев; это он в прямом эфире искренне молился даровать Австралии мудрость; это он воплощал в себе истинно австралийские добродетели и австралийское достоинство; он первым вместе со всеми горевал об австралийских бедах и радовался спортивным успехам земляков; он вел телемарафоны и специальные выпуски, посвященные исполнению рождественских гимнов, и телепередачи о наиболее известных благотворительных базарах, которые, кстати, он же и патронировал. Но все эти воспоминания не приносили Ричарду Коуди душевного покоя. Ему было этого мало; ему всегда было мало, и он знать не хотел о том, чего ему могло бы быть достаточно.
Ричард Коуди был женат дважды, и его второй брак казался поистине идеальным – во всяком случае, настолько, насколько это вообще было возможно, ибо с первой женой у него больше не было ничего общего, кроме громадных долгов, социальных амбиций и взрослого сына, который работал в парикмахерском салоне – ну разве такая профессия может служить предметом беседы на званом обеде?
И, как подсознательно представлялось Ричарду Коуди, что-то такое в этом мире просто не позволяло ему действовать иначе, как причиняя другим боль. Было время, когда он по этому поводу печалился; затем он стал этим буквально упиваться; теперь же он воспринимал это как собственное редкостное умение, за которое его не раз награждали. Но душевного покоя он так и не обрел. И ему очень хотелось иметь возможность по душам поговорить с сыном.
Образ, который являлся ему в такие моменты, был связан с его детскими воспоминаниями о чайке, упавшей на песок и бившейся в предсмертных судорогах. Тогда на пляже он, собственно, просто швырял камнями в круживших над ним чаек и удачным броском сбил одну из них. Сперва он был преисполнен радости, когда с небес вдруг упала крупная птица, но затем его душу объял ужас, ибо он увидел, как другие чайки кровожадно бросаются на свою, пока еще живую, бьющуюся на песке товарку и разрывают ее в клочья.
«Нигде нет мне покоя, нигде», – снова и снова повторял про себя Ричард Коуди, стоя у раковины в ванной комнате первого этажа и старательно отмывая руки после прикосновений к клавиатуре. «Иногда жизнь человека превращается в раковую опухоль, – думал он, – вот только никому не известно, что больше всего этот человек боится того, что он сам и есть раковая опухоль».
В такие моменты ему казалось, что он неким образом сам превратился в ту чайку, бьющуюся на песке. Была в его жизни когда-то одна женщина – он с ней даже ни разу не спал, – которая умерла в туманную манхэттенскую зимнюю ночь много лет назад, а он все продолжал жить под ярким солнцем Сиднея. Но и то, и другое – и ее смерть, и его жизнь – казались ему бессмысленными. Он давно уже пришел к выводу, что все его амбициозные устремления были связаны в основном с патетическими нервными всплесками. На самом же деле – хотя он даже думать об этом боялся – больше всего он мечтал о полном забвении. Но еще сильней ему хотелось поговорить с сыном.
Ричард Коуди выключил воду и, чтобы избежать попадания микробов с полотенца на кожу рук, некоторое время постоял в темноте, потряхивая руками, чтобы поскорее высохли.
В соседнем номере зазвонил телефон и звонил, не переставая. Куколка, которой так и не удалось уснуть, включила маленький телевизор, стоявший на чем-то загадочном из щербатых древесностружечных плит. По одному из кабельных каналов показывали прекрасно сохранившееся тело женщины, которой было три тысячи лет. Ее тело недавно обнаружили на торфяном болоте в Швеции. Несчастную женщину попросту утопили; у нее на шее даже сохранилась петля с привязанным к ней грузом в виде камней. А голова была обрита наголо. По мнению немецкого эксперта, это была ритуальная казнь, но за какое преступление – теперь уж, конечно, узнать невозможно.
А телефон в соседнем номере все продолжал звонить, и трубку по-прежнему никто не брал.
Куколка смотрела документальный фильм об утопленной в болоте женщине и чувствовала, что не только она сама, но и многие другие женщины чувствуют себя причастными к ее судьбе. Она прямо-таки видела всех этих женщин: собравшись вместе, они рассказывают друг другу разные истории и чувствуют себя самыми лучшими, самыми сильными, самыми могущественными, но одновременно и рассерженно-возбужденными, потому что им тоже немного страшно; они боятся, что если они не обвинят кого-то другого, то этот другой может обвинить их. Наверняка эту женщину наказали за какое-то страшное преступление, хотя, возможно, она его и не совершала; ведь называют же ее, Куколку, сейчас террористкой, а в те времена, быть может, ее назвали бы ведьмой или колдуньей, и это, разумеется, было бы неправдой.
