В хозяйстве Уайлдер имелось четыре деревянных стула с гнутой спинкой и жестким сиденьем, и она специально купила эти дешевые мягкие подушки, чтобы было удобней сидеть. Ник Лукакис почему-то сразу эти подушки возненавидел и заявил, что они «старомодные». Уайлдер его заявление не понравилось, но, поскольку ей, вообще-то, было все равно, есть подушки на стульях или нет, она просто собрала их и засунула в чулан. Однако после печального завершения их романа она снова их достала и привязала к сиденьям стульев. Но сейчас она была сердита: из-за ночного полицейского рейда, из-за того, какой хаос царит у нее дома, из-за Куколки, которая позволила всему этому случиться, а потому, помолчав, она с вызовом заявила:
– А мне они нравятся! – Ее все еще терзали мысли о Нике Лукакисе, о его отношении к подушкам на стульях и о ночном налете полиции. – И потом, эти стулья слишком жесткие, на них же без мягкой подстилки сидеть невозможно!
Ник Лукакис молча пил кофе. Потом сказал:
– Понимаешь, Уайлдер, в целом дом у тебя очень приятный. Стильный. Во всяком случае, он в твоем стиле. Но эти подстилки… ну, я не знаю. Они сразу как бы весь уровень снижают.
Уайлдер промолчала. Она знала, что ничто так не приводит его в бешенство, как ее нежелание поддержать разговор. Мало того, она еще и тему сменила, понимая, что этим может лишь еще больше его разозлить.
– Зачем ты так? – спросил через некоторое время Ник Лукакис.
– А как? Как бы ты на моем месте поступил, Ник? Скажи, как? Отправился бы к своей Дайане и принес мне ее смешные подушки на стулья? Как бы ты поступил?
И тем не менее держалась она вполне спокойно. После всего случившегося она как-то ухитрилась сохранить спокойствие. Она ненавидела, когда Ник вел себя нерешительно, когда он готов был сдаться ей без боя, когда не желал быть главным. Так что она еще немного подразнила Ника разговорами о жене, но чем больше она его дразнила, тем сильней ненавидела его жену и презирала его самого.
В глубине души Ник Лукакис испытывал отвращение к подобным проявлениям ее ревности, особенно когда эта ревность проявлялась в таких вот мелочных злых укусах. Однако он отлично понимал, что не имеет права выказывать сейчас ни гнев, ни раздражение. И потом, ему надо было уяснить для себя нечто куда более важное, так что всю эту ерунду он был вынужден попросту проглотить и довольно спокойным, хотя и несколько угрожающим тоном сообщил Уайлдер, какова, по его мнению, истинная история Джины Дэвис и почему ему необходимо ее найти.
Говоря об этом, он очень старался не смотреть на груди Уайлдер, всячески прогоняя из памяти воспоминания о том, как они занимались сексом, и она, лежа на нем, то приподнимала, то опускала нижнюю часть туловища, а он все смотрел на ее роскошные груди, нависавшие над ним, и все гладил ее по голове, запуская пальцы в гущу ее волос. А еще он старался не думать, как часто они смеялись вместе, с каким удовольствием он слушал ее бесконечные истории…
– Где она, Уайлдер? – спросил он.
– Твоя жена? Дайана? Твоя женушка-жена? Ну, это тебе лучше знать!
В ответ он резким движением схватил ее за оба запястья и больно их стиснул.
– Чтоб тебя!.. – вырвалось у него. – Где Джина? Куда она, на хрен, подевалась, твоя траханая Джина?
Уайлдер, гордо вскинув голову, смотрела на него и молчала. Он встал, вытряхнул ее из-за стола и, по-прежнему крепко держа ее за руки, с силой притянул к себе, так что обе ее кисти оказались чуть ли не прижаты к его лицу.
– Отпусти, – сказала Уайлдер. – Ты делаешь мне больно.
– Я могу помочь ей, Уайлдер.
– Я ничего не могу тебе сказать, – произнесла она и тут же пожалела об этом, потому что теперь он окончательно понял, что ей известно, где Куколка.
– Тебе придется, Уайлдер.
Она попыталась вырваться, но он держал крепко. Хотела крикнуть во весь голос, но вместо этого вдруг улыбнулась, потому что теперь он вел себя именно так, как ей нравилось, и делал с ней именно то, что ей хотелось.
– А как же твоя женушка-жена? – спросила она, улыбаясь еще шире. – Твоя женушечка-женулька?
«У меня совершенно нет сил, – думал Ник Лукакис, – и я абсолютно не представляю, как мне быть дальше». Он отпустил запястья Уайлдер, опасаясь, что совершит что-нибудь еще более глупое, затем собрал на поднос кофейные чашки и отнес на кухню, прячась за этими простыми домашними действиями, чтобы немного успокоиться.
А Уайлдер стояла и смотрела ему в спину. У него была мощная, чуть сутуловатая спина регбиста. Глядя, как он тщательно моет чашки, вытирает их, убирает в буфет – в общем, совершает странно-упорядоченные действия среди царящего в доме хаоса, – она вдруг вспомнила вкус его поцелуев, одновременно и сладкий, и чуть солоноватый.
