Плохой рассмеялся. В этом смехе не было ничего забавного, Томас никогда не слышал такого жуткого смеха.
— Кто же ты такой, Томас? Откуда ты взялся? Как такой тупица может делать то, чего не могу я?
Томас не ответил. Не знал, что сказать. Ему хотелось, чтобы люди в коридоре перестали барабанить в дверь и нашли другой способ попасть в комнату. Может, они могли бы позвонить копам и попросить их привезти Челюсти жизни, да, Челюсти жизни, какие используют в ти-ви-новостях, когда человека зажимает в искореженном автомобиле и он не может выбраться самостоятельно. Они могли бы использовать Челюсти жизни для того, чтобы вскрыть дверь, как вскрывают они искореженный автомобиль, чтобы вытащить зажатого в нем человека. Он надеялся, что копы не скажут: «Извините, Челюсти жизни могут открыть только дверцу автомобиля, но никак не дверь Дома», — потому что, если они такое скажут, для него наверняка все кончено.
— Ты собираешься отвечать мне, Томас? — спросил Плохой.
Кресло Дерека, сидя в котором он смотрел телевизор, перевернулось во время борьбы и теперь разделяло Томаса и Плохого. Плохой протянул руку к креслу, только одну, синий свет вырвался из нее, и… «Бах»! — кресло разлетелось на щепки, словно во все стороны посыпались зубочистки. Томас успел поднять руки, чтобы защитить от щепок глаза. Некоторые вонзились в тыльные стороны ладоней, другие в щеки и подбородок, несколько штук проткнули рубашку на животе, но боли он не ощущал, потому что из всех чувств у него осталось одно: страх.
Он сразу опустил руки, потому что не хотел терять из виду Плохого. А тот уже стоял перед ним, и ворсинки набивки плавали в воздухе перед его лицом.
— Томас? — Одной большой рукой он взялся за шею Томаса, спереди, точно так же, как чуть раньше брался за шею Пита.
Томас слышал слова, срывающиеся с его собственных губ, и не мог поверить, что произносит их он, не мог поверить, что может сказать такое Плохому:
— Общаться ты не умеешь.
Плохой схватил его за брючный ремень, не отпуская шеи, оторвал от пола, оттянул от стены, а потом швырнул в стену, как Дерека, и никогда раньше Томас не испытывал столь сильной боли.
Дверь между кухней и гаражом запиралась на врезной замок, но предохранительной цепочки не было. Засовывая ключи в карман, Клинт вошел на кухню в десять минут девятого и увидел, что Фелина, дожидаясь его, сидит за столом, читает журнал.
Она подняла голову, улыбнулась, при виде ее сердце у него забилось сильнее, как в любой слюнявой любовной истории из множества написанных от начала веков. Он не понимал, как такое могло случиться с ним. До встречи с Фелиной полагал себя самодостаточным. Гордился тем, что ему никго не нужен для интеллектуальной стимуляции или эмоциональной поддержки, а потому он неуязвим для боли и разочарований человеческих взаимоотношений. А потом он встретил ее. И оказалось, что он такой же уязвимый, как все. Его это только порадовало.
Она выглядела потрясающе в простеньком синем платье с красным поясом и красными, под цвет пояса, туфельками. Сильная и нежная, крепкая и хрупкая.
Он шагнул к ней, и какое-то время они стояли у холодильника, рядом с раковиной, обнимались и целовались, не произнося ни слова, не жестикулируя. Им не требовался ни язык слов, ни язык жестов, в этот момент для счастья им хватало одного: они вместе, рядом друг с другом, и никакие слова или жесты не могли адекватно передать такое счастье.
— Ну и денек у нас выдался! — наконец сказал он. — Мне не терпится все тебе рассказать. Я только быстренько умоюсь и переоденусь. Выйдем из дома в половине девятого, прогуляемся до «Капробелло», сядем в угловую кабинку, закажем вина, макароны, чесночный хлеб…
Он рассмеялся, потому что она говорила правду. Им нравился ресторан «У Капробелло», но блюда там были острыми. И потом они всегда страдали от изжоги.
Он снова поцеловал ее, она села за стол с журналом, а он прошел через столовую и коридор в ванную. Пустил воду, включил электрическую бритву и начал бриться, улыбаясь своему отражению в зеркале, потому что ему невероятно повезло в жизни.
Плохой стоял перед ним, выплевывал в лицо вопрос за вопросом, слишком много, чтобы Томас успевал обдумывать и отвечать на них, даже если бы сидел в кресле, довольный и счастливый. А тут его держали прижатым к стене, с оторванными от пола ногами, и спина болела так, что хотелось плакать. Вот он и твердил снова и снова: «Я набит битком, я набит битком». Обычно, когда он произносил эти слова, люди переставали его о чем-либо спрашивать или что-либо ему рассказывать. Но Плохой был не такой, как все люди. Его не волновало, что в голове у Томаса сумятица, ему требовались ответы. Кто такой Томас? Кем была его мать? Кем был его отец? Откуда он взялся? Кто такая Джулия? Кто такой Бобби? Где Джулия? Где Бобби?
Наконец Плохой прорычал:
— Слушай, ты — тупица, да? Ты не знаешь ответов, не так ли? И выглядишь, как идиот, и мозгов у тебя нет.