Сидя рядом с женой, Бобби настолько доверял ей, что мог позволить себе задремать на скорости более восьмидесяти миль в час, даже зная, что в последнюю ночь она тоже спала не больше трех часов. Время от времени она поглядывала на него. Осознание, что он рядом, грело душу. Он еще не понял, почему они мчались на север, чтобы навести справки о семье Поллард, беря на себя слишком уж большие обязательства перед клиентом, и причина этого непонимания состояла в том, что он действительно был очень честным, хорошим, глубоко порядочным человеком. Разумеется, иной раз ради блага клиентов он нарушал инструкции и законы, но свято чтил моральные принципы, что в работе, что в личной жизни. Однажды Джулия была с ним, когда автомат, торгующий газетами, выдал ему экземпляр воскресного номера «Лос-Анджелес тайме», потом сломался и возвратил три из четырех четвертаков. Так эти четвертаки он вновь бросил в щель, хотя тот же автомат ломался и раньше, только не в его пользу, и за несколько лет нагрел его как минимум на пару долларов. «Да, да. — Он покраснел, когда она высмеяла его добропорядочность. — Машина, похоже, может мошенничать и при этом ладить со своей совестью, а я
— нет».
Джулия могла бы сказать ему, почему они так вцепились в дело Полларда. Причина заключалась в том, что они впервые увидели возможность сорвать действительно большой куш. Главный шанс, которого ждет каждый энергичный человек, да только редко кому он все-таки выпадает. С того момента, как Френк показал им набитую деньгами дорожную сумку и рассказал о деньгах, оставшихся в мотеле, они превратились в крыс в лабиринте, которых тянуло на запах сыра, пусть в какой-то момент каждый и заявлял, что это расследование ни в малой степени его не интересует. Когда Френк неизвестно откуда вернулся в больничную палату еще с тремястами тысячами долларов, ни она, ни Бобби даже не заикнулись о легальности этих денег, хотя к тому времени более не могли притворяться, что верят в абсолютную невиновность Френка. Но запах сыра стал таким сильным, что устоять перед ним не представлялось возможным. Они неслись вперед, потому что увидели шанс использовать Френка в этих крысиных бегах и добыть деньги на реализацию Мечты куда быстрее, чем до этого рассчитывали. Они соглашались воспользоваться грязными деньгами и сомнительными средствами для того, чтобы добраться до желанной цели. Соглашались целиком и полностью, пусть и не собирались в этом признаваться, хотя Джулия могла привести аргумент и в свою защиту: в принципе, они могли просто украсть у Френка деньги и красные алмазы, бросив его на милость брата, патологического убийцы. А может, теперь их верность клиенту — тоже ложь, и этой верностью они прикрывались, чтобы потом оправдать свои менее благородные поступки и побуждения.
Она могла бы ему все это сказать, но не сказала, потому что не хотела с ним спорить. Позволила ему дойти до всего самому, принять происшедшую с ними трансформацию. Если бы она попыталась сказать ему все это до того, как он сам бы во всем разобрался, он бы принялся все отрицать. Даже если бы признал, что в сказанном ею есть доля правды, стал бы говорить, как хороша их Мечта, как высоки моральные принципы, на фундаменте которых она строится, тем самым оправдывая средства для ее достижения. И хотя Джулия не могла заставить себя отвернуться от Главного шанса, ее тревожило, что Мечта, когда они ее реализуют, вымарается, запачкается и будет далеко не той сверкающей Мечтой, к которой они стремились.
И, однако, она ехала дальше. Быстро. Потому что скорость снимала часть страха и напряжения. Притупляла осторожность. А без осторожности возрастала вероятность того, что она не отступит при конфронтации с семьей Поллард, которая представлялась неизбежной, если они стремились завладеть огромным и освобождающим от необходимости работать богатством.
Они оказались на совершенно пустой трассе (сзади ни одного автомобиля, до ближайшего впереди — четверть мили), когда Бобби внезапно выпрямился на сиденье и вскрикнул, будто хотел предупредить ее о неминуемом столкновении. Он подался вперед, насколько позволял ремень безопасности, потом обхватил руками голову, словно у него начался приступ дикой мигрени.
Испугавшись, она сняла ногу с педали газа, чуть придавила педаль тормоза, спросила:
— Бобби, что с тобой?
Бобби заговорил громко, перекрывая музыку Бенни Гудмана, чуть охрипнув от тревоги и волнения:
— Плохой, Плохой, берегитесь, есть свет, есть свет, который любит вас…
Конфетка смотрел на окровавленное тело, лежащее у его ног, понимая, что Томаса он убил напрасно. Вместо этого следовало перенести его в безопасное место и пытками вырвать нужные ответы, пусть долгие часы ушли бы на то, чтобы этот тупица вспомнил все, что интересовало Конфетку. Да и он бы при этом позабавился.