И, еще забавнее, он совершенно не боялся, не то, что раньше, будто он израсходовал весь запас страха, точно так же, как использовал слезы. Он смотрел в глаза Плохого и видел огромную тьму, больше той, что приходила в мир каждый день после захода солнца, и он знал, эта тьма хочет его смерти, собирается убить его, но Томаса это не волновало. Он уже не боялся умереть, хотя всегда думал, что будет бояться. Это все равно было Нехорошее место, смерть, и он бы с радостью не пошел туда, но внезапно он проникся к Нехорошему месту забавно-приятными чувствами, подумал, что там, возможно, ему будет совсем не одиноко, во всяком случае, не так одиноко, как на этой стороне. Он почувствовал, что там, возможно, будет кто-то, любящий его, возможно, любящий даже больше, чем любила его Джулия, даже больше, чем любил его отец, кто-то светлый, совсем не темный, такой светлый и яркий, что смотреть на Него ты мог только сбоку и прищурившись.
Одной рукой Плохой прижимал Томаса к комоду, а второй вырвал ножницы из своего плеча.
Потом вонзил их в Томаса.
Тот свет начал заполнять Томаса, тот свет, который любил его, и он понял, что уходит. Надеялся, что после того, как он уйдет, Джулия узнает, каким храбрым он показал себя в самом конце, как перестал плакать, перестал бояться и вступил в бой. А потом он вдруг вспомнил, что не послал Бобби ти-ви-предупреждение, ведь Плохой мог теперь отправиться и за ним с Джулией, и тут же начал его передавать.
Ножницы вновь вонзились в него.
Тут до него дошло, что есть еще более важное дело. Он должен сообщить Джулии, что Нехорошее место не такое уж нехорошее, что там есть свет, который любит тебя, в этом не было никаких сомнений. И ей следовало узнать об этом, потому что в глубине души она в это не верила. Она полагала, что там одиноко и темно, как когда-то полагал и Томас, поэтому отсчитывала каждую секунду и тревожилась, что нужно все успеть сделать до того, как ее время истечет, узнать, увидеть, почувствовать, получить все, что требуется, сделать все необходимое для Томаса и Бобби, чтобы у них все было хорошо, если бы С-ней-что-нибудь-случилось.
Ножницы вновь вонзились в него.
Да, она счастлива с Бобби, но никогда не будет по-настоящему счастлива, пока не узнает: ей не нужно злиться из-за того, что все заканчивается большой тьмой. Снаружи она такая милая, трудно поверить, что внутри она злая, но так оно и было. Томас понял это только сейчас, когда его заполнял свет, осознал, до чего же она была злой внутри. Она злилась, потому что вся упорная работа, все надежды, все мечты, вся любовь в итоге ничего не значили, потому что рано или поздно ты умирал, и умирал насовсем.
Ножницы…
Если бы она знала о свете, она смогла бы перестать злиться глубоко внутри. Вот Томас и передал это ти-ви- сообщение, вместе с предупреждением, надеясь, что одно они не перепутают с другим:
В 8.15 они уже мчались по Футхилл-фриуэй, к пересечению с Вентура-фриуэй. По этой автостраде, проложенной в долине Сан-Фернандо, они рассчитывали добраться чуть ли не до океана, прежде чем повернуть к Окснарду, Вентуре, Санта-Барбаре. Джулия знала, что должна сбросить скорость, но не могла. Скорость чуть снимала напряжение. Если бы она снизила скорость до разрешенных пятидесяти пяти миль в час, то принялась бы вопить, словно безумная, еще до того, как их машина миновала Бербанк.
В стереосистеме звучала кассета Бенни Гудмана. Жизнерадостные мелодии отлично слушались в несущемся на огромной скорости автомобиле. Казалось, что они летят сквозь ночь не наяву, а в фильме, и музыка Гудмана — идеальный саундтрек для панорамы ночных холмов, кое-где подсвеченных электрическими огнями маленьких городков и окраин больших городов, мимо которых мчалась их «Тойота».
Джулия знала, откуда такое напряжение. Она и представить себе не могла, что Мечта так близко, на расстоянии вытянутой руки… но они могли потерять все, потянувшись к ней. Все. Надежду. Друг друга. Жизнь.