Аналогичный процесс развивался также и в Других верхнегерманских городах, например в Ульме и Нюрнберге. Даже беглое ознакомление с постановлениями нюрнбергского совета свидетельствует, что к концу XV в. большинство ремесленников уже утратили свою экономическую независимость и оказались прочно связанными договорными обязательствами с оптовыми купеческими фирмами, снабжавшими их сырьем. Ремесленники должны были «добывать себе пропитание чаще всего штучной работой и получать ее в Нюрнберге и Аугсбурге», в то время как «господин купец в доме своем прибыль имел»[10]. Имеются сведения, что в восьмидесятые годы XV в. скупщики начали ввозить из Пруссии лен лучшего качества, чем местный, и сдавать его в переработку аугсбургским ткачам. Мелкие ремесленники, покупавшие лен непосредственно у местных крестьян и сами сбывавшие свой товар на рынке, доставив его туда на тележке либо в коробе на собственной спине, не выдерживали такой конкуренции. За тот же объем работы они получали все меньшую выручку: их ткань была грубой выделки, размеры куска определялись семейной традицией, и тюков в партии на продажу чаще всего было не так уж много. В дом ткача приходили голод и нужда. Казалось, что система авансирования сырьем в счет будущей продукции давала выход из тяжелого положения. Она обеспечивала регулярный сбыт, даже если размер куска, вид пряжи и ткани определялись скупщиком. Но он предъявлял все более жесткие требования, используя любой повод для снижения оплаты труда. Откуда мог аугсбургский ткач знать, по какой цене сбывал скупщик в других странах вытканную им бумазею? Он мог лишь догадываться, что между богатством оптовых купцов и его трудом существует какая–то связь.
Постепенно становилось все более очевидным, что по мере роста торговли бумазеей росла зависимость ткачей от скупщиков и от их кабальной системы, и в эту зависимость рано или поздно попадал каждый. И хотя таким образом ткацкое ремесло развивалось, это развитие сопровождалось неизбежным обнищанием ткачей. Следствием этого были «большие смуты и распри между всем цехом и торговцами», которые «становились… все сильнее да злее»[11].
Начавшаяся пауперизация ткачей не ограничилась лишь Южной Германией. С развитием ярмарочных торгов в Лейпциге аугсбургские и нюрнбергские купцы стали торговать также и в Саксонии, где они создали сеть своих факторий. Их агентами в отдельных городах и областях — так называемыми факторами — часто становились именитые члены муниципалитетов, которые хорошо знали местные условия. Южногерманские купцы заключали с ремесленниками сделки на основе авансирования их сырьем с оплатой готовой продукцией. Такими сделками, как правило, охватывались целые цехи ткачей. В «Перечне некоторых жалоб», датированном 1553 г., содержится жалоба саксонских ткачей на «нюрнбергских и других торговых людей», которые «чуют и знают, что умысел их удачен будет и никто им помехой не станет», ибо «сам бургомистр и член городского совета вкупе с ними»[12].
Еще более жесткой хваткой, чем в городах, держали скупщики деревенских ткачей. В то время как городские ткачи могли получить известную поддержку со стороны цехов, то ткачи в деревне были фактически беззащитны. У них не было цеховых объединений; рассеянные по небольшим селениям, они были слишком слабы, чтобы устоять против силы скупщика. Поэтому им чаще всего приходилось трудиться в еще более тяжелых условиях, чем членам цеховой корпорации в городе, а дешевые цены на их ткани скупщик использовал для того, чтобы сбивать цены на продукцию городских ткачей и на товары своих конкурентов.
В Вейсенхорне и Кирхберге, где жили ткачи, эксплуатируемые Якобом Фуггером, он хозяйничал не только как скупщик, но и как владелец земель и крестьян пяти общин, расположенных между Аугсбургом и Ульмом. Использовав свое положение кредитора дома Габсбургов, Якоб Фуггер добился, что императорским декретом в его владение были переданы земли вокруг Вейсенхорна.
