И как будто упал с высоты – в собственное человеческое тело, родное, но после недавнего потрясения показавшееся непривычным и тесным. Рука Устиньи у него на шее еще раз вздрогнула – она ощутила перемену, когда исчезла шерсть, сменилась прядями человеческих волос.
– К-кто здесь?
Устинья, с усилием сбрасывая остатки сна, села на тюфяке и отпрянула. Она Демку не видела, но он продолжал и видеть ее, и ощущать ее близкое присутствие – глуше, чем зверь, но острее, чем прежде.
– Это я, Устяша, – прохрипел он, с некоторым трудом вспоминая, как пользоваться человеческой речью. – Не бойся.
– Демка?
– Да… – подтвердил он, желая и не зная, как сказать ей, что он уже вовсе не прежний Демка.
Язык заплетался, мысли теснились, не перетекая, как должно быть, в человеческие слова.
– Как ты сюда попал? – Устинья не испугалась, но очень удивилась.
– Через тот свет, Устяша.
– Через тот свет… – До Устиньи дошло, что это значит. – У вас получилось?
Она охнула и зажала себе рот – и восхищаясь, и ужасаясь. Это была победа, но такая, что не могла ее не смущать.
– Да. Теперь я волколаком владею. Без моей воли он с темного света больше не выйдет. Одолел я его… – повторил Демка, чувствуя, как тело и душу наполняет упоение победой. – Теперь я…
Кто я теперь? Тот царевич из сказки, какого в мечтах видел рядом с ней? Что-то у него звезда во лбу не засияла, скорее наоборот: волосяная поросль на груди и руках стала гуще. Волколак я косматый? Демка сам не знал, кто он теперь, но зато ясно помнил, ради чего все это было нужно.
– Ты пойдешь за меня?
Да кем бы он ни стал – если Устинья его примет, до прочего нужды нет.
Устинья помолчала, потом тоже засмеялась:
– Ну и сватовство! Я тебя не вижу! Это все во сне… Ты мне снишься, да?
– Может, мне самому все это снится.
Мысль эта придала Демке недостающей смелости: он придвинулся к Устинье и обнял ее. Неважно, что он не мог различить ее черты, как при дневном свете: на была в его объятиях, одетая только в льняную сорочку, и блаженное ощущение ее близости пронизывало его насквозь.
– Ты моя теперь? – шептал он, отыскивая губами ее ухо под теплыми тонкими волосами. – Совсем моя?
Устинья ответила не сразу: ее привычный мир в эти мгновения тоже разбился на кусочки, и она не могла собрать воедино отражения в них. Ночь, темнота – то ли это явь, то ли продолжение тревожного сна. Она слышит голос Демки – хриплый, но узнаваемый. Она скучала по нему и теперь была рада, что он рядом – и при этом чувствовала, что он стал другим. Прикасаясь к нему, она ощущала под руками человеческое тело, но вместо одежды его покрывала звериная шерсть. От этого ощущения Устинью пронзала жуть, вызывая дрожь и непривычное возбуждение, но страха не было. В ночном госте был и Демка, и какое-то иное существо, неведомое и опасное. Но в нем было достаточно много от Демки, чтобы она его узнала.
И еще Устинья сквозь весь этот морок понимала: Демка изменился, чтобы быть с ней, и именно теперь она нужна ему куда больше прежнего.
Да и разве у нее есть иной путь? Жить, ничего не меняя, и она больше не могла; путь к ее прежней мечте об иночестве преграждала необходимость замужества, но никого другого она так же не видела в своей судьбе, как год назад не могла представить себя с Демкой Бесомыгой. Все прочие парни и молодцы казались каким-то прозрачными, легковесными, и только Демка – настоящим.
Устинья коснулась колечка на шее, которое не снимала и ночью. Все давно решено. В тот день, когда она приняла колечко. Или в тот вечер, когда Демка только надумал его добыть? Или… Говорят, всякая невеста для своего жениха родится, так может, доля ее была выпрядена много-много лет назад?
– Да, я пойду за тебя, – выдохнула Устинья.
– Ты будешь меня любить?
– Буду, Демка! – В этот миг она наконец решилась. – И думать я не могла, что ты и есть моя доля, а все же божья воля сильнее всего. Знаю уже: нет мне иной судьбы, кроме тебя.
– Но ты хочешь за меня?
– Хочу, Демка…
Устинья нерешительно обняла его за шею, и его вновь пронизала волна непривычного блаженства: блаженство неведомой ему до того страсти, что наполняет разом тело и душу.
– Страшно мне… – прошептала она, – дядька мой с шишигами знается, а теперь и ты…
«Я теперь – волколак», – продолжил Демка ее мысль, но только про себя. Жутко было думать, что такой ценой он получил на нее право – на Устинью, которая не так давно хотела стать инокиней, – но для него это оказался единственный путь.
Отгоняя жуть, Демка повернул лицо и нашел ее теплые губы; поцеловал ее так, как давно мечтал. Она сначала только покорилась, но потом стала немного отвечать ему; по ее телу прошел трепет, и Демка осознал, что совершенно готов немедленно закрепить свои права. Поняла это и Устинья; она отстранилась и даже уперлась в его плечи, стараясь вырваться из объятий.
– Не бойся… – с мольбой прошептал Демка.
– Пусти меня.
