– Но Звон-гора вовсе не по ключам прозвалась! – напомнила Устинья. – А потому что колокол в полночь под землей звонит. Мать Сепфора так сказала.
– Твоя мать Сепора сама, что ли, слышала? – Демка через плечо глянул на нее.
– Нет, она хоть и старая, но не двести же ей лет!
– Ну вот, старые толки повторяет. А в старых толках толку мало.
– Это точно! – не вставая, поддержал проснувшийся от их голосов Сбыня. – Помните, как вспоминали, кто та Евталия? Была она и женой князя Игоря, и полюбовницей, и Стремила-богатыря, и навкой, источника хранительницей. И все по старым толкам!
– Делать-то теперь чего? – спросил Домачка, уже готовый вскочить.
– Как стемнеет, опять туда пойдем, – решил Воята. – Ты, Устя, говоришь, что колокол под землей звонит – послушай гору. Если зазвонит – ну, точно там.
Как при всяком ночном выходе, Демка взял с собою молот. Прочие тоже вооружились, зная, что придется полночи бродить по холмам, не имея иной защиты. Отправились еще в сумерках, но пока дошли, стемнело. На западе дотлевала последняя буровато-красная полоса, на нее наползали, будто небесные змеи, длинные черные облака, постепенно сливаясь с черным лесом на другом берегу Дивного озера.
Если здесь и были двести лет назад тропинки, где ходил старец Панфирий и его друзья-медведи, то теперь от них и следа не осталось. Чуть ли не на ощупь пробрались по зарослям к вершине и остановились на полянке. За деревьями непонятно было, самая это вершина или нет, но с этой высоты уже было хорошо видно все озеро, с тонкой дорожкой лунного света поперек. До полнолуния оставалось три дня, и луна сияла, уверенная и гордая.
Воята, пошарив руками по земле, выбрал ровное место и расстелил там свою свиту. Прочей ватаге велел остаться поодаль, чтобы не мешали. Устинья улеглась на свиту, а голову положила на траву, ухом к земле. Закрыла глаза и стала слушать.
Само собой вспомнилось, как недавно она прижималась ухом к Демкиной груди в домовине, пытаясь услышать стук сердца. Какой болезненной была тишина первых мгновений, как покатилось сердце в бездну, пока она слушала эту тишину. Как гулко отозвался в ней самой первый слабый удар. Тук… Она успела вырвать Демку из лап Невеи, пока не остыла вода, пока огонь небесных кузнецов защищал его жизнь… И слава богу за это, даже если судьбы их никак не связаны в будущем.
Лето перешло за середину, птицы занялись птенцами в гнездах и примолкли. Ночную тишину нарушал только щебет малиновки. Чир-чир-чир… Чи-ри-ри… Устинья вслушивалась, этот голосок серебряной нитью пронзал ночную тьму, вел за собой.
Чи-виль-виль… Как малиновке не страшно – петь одной среди огромной черноты зарослей. Птичка ведь так мала – крохотное серо-рыжее солнышко в беспредельном царстве ночи. Слушая, Устинья привязалась сердцем к этой невидимой малиновке. Парни сидели в десяти шагах от нее тихо-тихо, не шептались, едва дышали, чтобы не помешать и не испортить все дело. От этого казалось, что во всем мире никого больше нет – только она, Устинья, и малиновка. Птица поет, а она – слушает. Все слушает и слушает Демкино сердце, пытаясь найти в нем отзвуки недавней любви.
Чиу-ру-ру… Чиу-ру-ру… Птица словно старалась успокоить ее. Все будет хорошо. Пока сердце бьется, оно живо и однажды может запеть…
Баммм…
Отвечая малиновке, где-то раздался тихий, но звонкий удар.
Баммм… Звон раскатывался по темному небу, рыжевато-малиновый, как последняя полоса заката.
Баммм…
Только на третий раз Устинья очнулась и сообразила: она слышит не свое сердце и не Демкино, она слышит… как бьется сердце горы. Где-то внизу, под толщей земли. Оно тоже не сразу пошло в ход, оно медлило, но все же отозвалось на призыв чуткого уха…
Баммм… «То Панфириев колокол звонит, на утреню созывает…» – говорила старая мать Сепфора. И еще что-то о чистом серебре Господня слова. Кто же служит эту утреню – сам Панфирий под горой, чтобы завершить, как положено, до рассвета?
Баммм…
Подземный колокол звал, тянул к себе душу. Словно роса с травы, душа стекала вниз, сквозь землю, в незримый подземный храм, где воевода-инок, Путята-Панфирий сто лет служил Богу ради спасения Великославля. Кого он зовет теперь? Ее, Устинью?
Она уже нашла, что они искали. Надо сказать Вояте и другим. Это Звон-гора, они ее нашли. Где-то здесь и пещера, и сам колокол. Но Устинья не могла поднять голову, не могла даже открыть глаза. Этот звон подчинил ее, сковал. В душе распахнулась целая бездна – страх Божий, ощущение своей малости и бессилия перед непостижимыми силами. Пока тот колокол звонит, она будет так лежать. К этой властной святыне приближаться следовало с осторожностью. Но откуда она могла знать?
