– Дядька! – строго сказала Устинья и взяла его за плечо. – Ты знаешь где. Пусть помощнички твои его найдут. Он-то не колокол святой, его они не боятся!
– Не боятся. Только разговаривать с ним они не станут.
– Пусть они мне укажут, где он. Я сама с ним поговорю.
– Хочешь идти его искать? – Куприян покосился на нее как на сумасшедшую. – А если там опять те черти болотные? А того пуще – если он не в разуме, сам на тебя набросится?
– Дядька! – Устинья подняла руку с лесным кольцом. – Упыри ж меня не видят! И он тоже не увидит, пока назад в человека не перекинется.
– Вздор не городи и спать ложись. Не навоевалась…
– Дядька, вели твоим шишигам мне дорогу указать. Или сама пойду.
Устинья сказала это спокойно, но Куприян понял: она решения не переменит. Устинья встала.
– Стой! Ох, грехи мои тяжкие…
Куприян вынул из-за пазухи узелок, развязал его, вынул небольшую дудочку пожелтевшей кости и засвистел в нее…
Устинья пробиралась через густой лес, глядя то под ноги, то вперед – на свою вожатую. Перед ней двигалась – не столько шла, сколько летела над землей, не шевеля ногами, молодая девушка, длинная и тонкая, как рыбка, с неестественно вытянутым телом и маленькой головой. Одета она была только в волосы до пят, цвета тумана, и при движении сквозь них просвечивало тело – худое, даже костлявое, но не совсем лишенное какой-то раздражающей привлекательности. Вихрушка – вихревой дух – была самой миловидной из помощничков Куприяна, но не сказать чтобы не опасной. Куприян запретил ей открывать глаза, и ее веки были опущены. Перед кустами, корягами, буреломом шишига поднималась выше и перелетала на ту сторону. Устинье приходилось каждое препятствие обходить, и Вихрушка ждала ее, зависнув в воздухе.
Светало – эта бесконечная жуткая ночь катилась к концу, трава промокла от росы, воздух был полон острой предрассветной свежести. Устинья едва шевелилась от усталости, но упрямо шла вперед. Они отошли от озера на несколько верст к западу, углубляясь в необитаемый лес. Устинья не знала, сколько еще идти – то существо, в какое превратился Демка, могло убежать очень далеко. Но не знать ей покоя, пока она его не найдет. Что-то ей подсказывало: сам он не вернется.
«Перепелкой серою в рощу лети…»
«Молитва перепелки» звучала у нее в голове, снова и снова, и казалось, помогала удерживаться на ногах. Жива ли она сама? Или духом в птичьем облике пробирается через тот свет?
– Там, – прошелестела Вихрушка, указывая тонкой призрачной рукой. – Туда ступай.
– Далеко?
Вихрушка не ответила и… исчезла. Значит, сделала свое дело. Устинья прошла еще чуть вперед, внимательно оглядываясь. Вздрогнула – взгляд зацепился за груду темного меха, и в первый миг подумалось, что чудовище мертво. Сама удивилась, каким ледяным ужасом ее окатило от этой мысли. Устинья пригляделась: получеловек-полуволк лежал в странной позе, вытянув волчьи ноги и уткнувшись мордой в свою руку, но бока его вздымались – он дышал. Накатило разом потрясение и облегчение. Впервые Устинья увидела Демку в облике его помощничка-волколака, и от жути этого зрелища ее затрясло. Один полуволк, смесь человека и зверя, страшнее целой стаи обычных волков, как всякая смесь вещей, на разделении которых держится белый свет. Потому пугают сумерки – смесь темноты и света, что через эти ворота вылезают порождения Нави. И сейчас Устинья видела перед собой то, чему на белом свете места нет.
Она постояла немного, стиснув зубы и стараясь справиться с собой. Этот огромный рост, волчьи задние лапы, хвост… На половине туловища темный мех не то чтобы кончается, но переходит в человеческий волос, довольно густой, на обнаженном теле. Длинные руки бугрятся мышцами, каких у людей не бывает. На пальцах длинные черные когти, вонзившиеся в лесную землю. Высоко посаженные волчьи уши. Никогда она не видела ничего подобного, но в то же время знала: это существо – Демка, тот самый, кого она ищет. С сердца упал камень: он здесь, его не утянуло на тот свет.
Он не спал – учуяв движение воздуха поблизости, вздрогнул и поднял голову. Устинью еще раз пробрала дрожь при виде волчьей морды, где светились человеческие глаза. Она застыла, даже перестала дышать. Древнейшее чувство подсказало: убежать не можешь, так притворись, что тебя вовсе тут нет. Волколак оказался крупнее и обычного волка, и обычного Демки. Длинные когти были испачканы в какой-то бурой жиже, от него пованивало псом и тухлой плотью… и еще от него разило растерянностью и несчастьем. И жалость одолела жуть. Желанныи матушки, врагу не пожелаешь очнуться в глухом лесу, в облике чудовища, не человека и не зверя, понятия не имея, как это с тобой приключилось! И нельзя ни избавиться от этого, ни жить с этим.
Устинья замерла. Волколак сел на земле – почти как сел бы человек, – повел головой. Его черный нос втягивал воздух, высоко посаженные уши подрагивали. Усталые глаза обшаривали поляну, но по Устинья скользили равнодушно. Устинья, не дыша, стояла в пяти шагах от него. Было уже довольно светло, чтобы она видела его – но он ее не видел.
