Наткнулись на еще одну кучу камней – остатки рухнувшей черной печки, такие и сейчас отапливали бани. Ну а как бы старец без печки переживал зимние холода? При тесноте пещерки он во время топки мгновенно задохнулся бы в дыму и, видно, пересиживал это время снаружи, а очагом пользовался летом для готовки еды. На всякий случай печку разобрали, но ничего, кроме камней и кусков глиняной обмазки, не нашли.
Время шло, весь склон под пещерой уже был засыпан выброшенной землей и песком. Лопата вывернула какой-то светлый обломок, и Вояте подумалось: кость. Мигом представилось: а что, если Панфирий не ногами ушел в сторону рая, как рассказывали, а просто-напросто умер? Что, если он так и лежит здесь… и сейчас они найдут его кости? Дрожа, он взял обломок в руку и выдохнул: просто камень, осколок светлого известняка. Но надо бы сказать парням, чтобы шуровали лопатами осторожнее. А то снесут голову святому старцу, после этого он им помогать не станет…
Два-три раза чья-то лопата задевала твердое, вспыхивала надежда, но каждый раз это оказывались лишь обломки толстостенных самолепных горшков, какими сейчас даже в глухих деревнях уже почти не пользуются.
Пещера, величиной с тесную баньку, была уже почти расчищена. Оглядываясь, Воята испугался, что никакого колокола они не найдут. Что, если пещера-то была, а колокол – лишь сказка? Серебряный колокол! Демка, когда болтали вечерами у костра, как-то сказал, что в колокол из серебра не верит: бронзовый может быть, а серебряный того звука не даст. Что они будут делать, если очистят пещеру до дна, а там пусто? Искать еще на горе или бросить это дело? Но Устинья же слышала звон под горой! Правда, бог ее знает, что она там слышала, лежа ночью ухом к земле, и так замучили девку…
И в это самое мгновение Сбыня на другом конце котлована сдавленно крикнул:
– Й-есть!
Все сбежались к нему, теснясь в яме, как те древлянские послы, которых княгиня Ольга приказала засыпать заживо.
Из земли торчало серо-зеленое, литое ушко для подвешивания, а под ним – нечто вроде крупной перевернутой чаши. Тусклый серый цвет находки напомнил парням найденный недавно клад: там тоже все было серое и грязное, однако же оказалось серебро.
Все молчали, разглядывая дно с ушком. Воята стал осторожно расчищать бока. Ниже, еще ниже. Это колокол, ничем другим этот сосуд быть не может.
– Сбыня, подцепи.
Обкопав со всех сторон, они вдвоем вытащили колокол, величиной примерно с человечью голову, из гнезда плотно слежавшейся земли, где тот провел двести лет. Гнездо залегало ниже пола пещеры – видать, старец перед уходом не просто снял колокол, а зарыл в землю. Литой язычок на месте – как огромная медная бусина на крючке. Воята с трепетом очистил колокольный бок ладонью. Сверху и на середине его опоясывал литой узор, а по самому краю виднелась цепочка букв.
– Надпись… – От благоговейного волнения Воята окончательно потерял голос. – Говорили же, на нем надпись.
– Ч-читай!
– Отойдите, свет застите.
Парни разошлись, присели на края и на дно котлована. Переводили дух, утирали лбы, смотрели на колокол, едва веря глазам. И впрямь – нашли!
– Да говорят же, ее никому не прочесть! – волновался Несдич. – Она, может, на том языке, каким ангелы говорят!
Воята вглядывался. Может, и ангелы, но буквы были греческие. Чему дивиться – двести лет назад на Руси колокола лить не умели. Царьградская работа.
Сглатывая, стараясь взять себя в руки и успокоиться, чтобы не рябило в глазах, Воята вглядывался в буквы.
Знакомые буквы. Читать по-гречески Воята выучился еще отроком, но по-настоящему дьякон Климята учил его языку только год. Первое слово, из середины надписи, глаз выхватил сразу целиком – сколько раз Воята его видел.
– Теос… Бог.
Ну а как чудодейственной надписи быть без этого слова?
– Кле… тос… – без голоса, одними губами шептал Воята.
Дрожь разбегалась от затылка по всему телу от собственной дерзости – он пытается проникнуть в тайну, которая двести лет была запечатана под горой. Если вообще постижима для смертых.
«Клетос»? Избранный? Званый?
Несдич открыл рот, но Сбыня живо ему зажал ладонью: не сбивай. Само чтение, извлечение звучащих слов из немых значков, для сумежских парней было чудесным умением, почти как ходить по воде или летать.
Тоеклетос? «Избранный богом» или «призванный богом». О ком это? О Панфирии? О Великославле? Но это только часть надписи. Воята перевел взгляд в начало.
«О даскалос…» Делатель, умелец… Призванный богом делатель… Это уж точно о Панфирии. Дальше… «Мэ» – «мне»… или «меня». Дальше опять что-то про делание… «Эканэ»… Призванный богом делатель… что-то сделал… мне? Кому – мне? Мысли жужжали, понятные вроде бы слова не собирались в ясный смысл.
– Что, никак не понять? – с разочарованием спросил Тихоля.
– Поразмыслить надо. Вроде разбираю, но не до конца.
– Ну, коли там про бога, значит, упырей гонять сгодится! – Демка сверху похлопал по плечу стоящего на коленях Вояту. – Как понесем его? Носилки сделаем?
