Колокол еще раз тщательно протерли свежим мхом, пока несколько парней рубили крепкие жерди и делали носилки. Добычу упрятали в мешок и привязали к жердям. Перекрестившись, понесли. Часто менялись – колокол был изрядно тяжел. Воята шел за носилками, в душе его мешались ликование и легкая грусть. Тайна разгадана. Почти. Осталось разобрать надпись. И сделать то, ради чего колокол искали – разогнать упырей. Устинья, помнится, передавала от старицы Сепфоры, куда его нужно для этого повесить, только он забыл.
Устинья, увидев колокол, всплеснула руками, перекрестилась и бросилась Вояте на шею. Оторвавшись от него, встретила мрачный взгляд Демки – и обняла его тоже, а потом и всех прочих по очереди. Раскраснелась и дрожала от радости.
– На Тризне надо повесить! Ты не бывал там? Это у нас, близ озера Игорева. Урочище такое – бор сосновый, а под ним старый жальник, забуду́щий[39], говорят, витязи древние погребены. У нас дедово поле там рядом. Надо найти самую высокую могилу, колокол повесить и в полночь в него ударить. Двенадцать раз.
– Опять в полночь! – Гордята скривил лицо.
– Д-дурак, т-пеперь-то у нас т-такое й-есть! – Сбыня показал на колокол. – Да пусть бы все черти и и бесы со всех болот собрались – разом их всех и разорвет!
– «Да возвратятся грешницы во ад…»[40] – пробормотал Воята.
– Они, братья те Ливики, небось потому и напали на нас тогда, – собразил Гордята, – что мы к колоколу совсем близко подобрались, они и поняли: карачун им приходит!
Устинья бросила взгляд на Демку; он ответил ей понимающим взглядом и отвернулся. Тайна его оборотничества связала их снова, хотя и весьма тревожной связью.
Немного успокоившись, сели хлебать уху с пшеном и диким луком. Потом легли в шалаше отдохнуть. Демка сидел возле колокола, чем-то тер его, стучал по нему и осматривал. Потом подошел к Устинье, сидевшей у входа в шалаш. Она вопросительно на него взглянула.
– Не серебряный он, – шепнул Демка, растягиваясь на сене рядом. – Из меди с оловом, а серебро только сверху. Я так и знал. Из серебра – звону того не будет.
Воята тоже лег отдохнуть. Закрыл глаза – и снова увидел ту надпись. Погружаясь в дрему, все вертел в голове те слова. Вроде бы все ясно, но непонятно. Избранный богом делатель… Эх, вот бы сюда дьякона Климяту! Он-то, Воята, мало что еще превзошел, тут истинно ученый человек требуется. Дьякон был сразу разобрал… Сделал… мне… делатель, избранный богом… призванный богом… Или это сам колокол – он же созывает на пение? Призывающий к богу…
Так ничего и не поняв, Воята заснул. А проснувшись, широко раскрыл глаза. Повернул голову к свету. Устинья у костра чистила грибы – набрала по горам, пока они искали колокол, собиралась варить к ужину, благо из Сумежья прислали мешок толченого ячменя. Воята выполз из шалаша и подошел к ней.
– Я понял! – Он сел рядом на песок и сжал голову руками. – Дурень я неученый!
– Да уж я вижу, – серьезно ответила Устинья. – В грамоте ступить не умеешь.
– Это не «избранный богом». И не «призванный». Теос – клетос. Это имя – Феоклит! И вся надпись: «Мастер Феоклит сделал меня». Вот и вся загадка!
Воята потер лицо ладонями, сам не зная, обрадован или разочарован своим открытием.
– Что это значит? – не поняла Устинья.
– Ну, мастер в Царьграде, или где там, кто колокол отливал, на нем свое имя оставил. Мастер Феоклит отлил колокол. Вот и все. А говорили…
– И Демка говорит, он не серебряный, а бронзовый, а серебра тоненько сверху намазано, – шепотом добавила Устинья.
Они помолчали, раздумывая, не разрушат ли их открытия всю красоту древнего предания.
– Все колокола такие, и на Софии нашей тоже, – сказал Воята. – Хуже они от того не делаются, только лучше.
– Но надпись-то как же? Люди сколько лет думали, там чудесное что-то…
Воята промолчал, перебирая в памяти знакомые ему молитвы и псалмы.
– И надобно нам завтра спозаранку в Сумежье возвращаться, – добавила Устинья. – Мать Сепфора сказала, что колокол на тризне повесить надо в полнолуние. А полная луна-то завтра и выйдет. Пропустим – потом месяц ждать.
Наутро встали рано и сразу принялись собираться. Даже жаль было покидать шалаш возле Теплых ключей: столько пережили на этом озерном берегу, и казалось, что провели здесь целое лето, а не всего-то пять дней. Утро выдалось прохладное, туманное, все сидели, кутаясь в свиты. Были серьезны и молчаливы. Еще вчера находка колокола всех привела в ликование, но сегодня недавняя победа стала лишь ступенькой к самому главному делу – изгнанию упырей на тот свет. Если что-то не сложится – все труды, разочарования и радости станут напрасны. Сегодня наступала полонь – первая ночь полной луны, и к ее выходу на небо колокол Панфирия должен висеть в бору Тризны, на самом высоком бугре.
Когда запрягли Соловейку в телегу и стали укладывать пожитки, Куприян вынес в мешке клад с Теплой горы. Иные лица просветлели – за всеми хлопотами многие про клад-то и забыли.
– Куда повезем его? – спросил Гордята. – Воята, к тебе?
– К Параскеве. Надо бы Трофиму отдать, чтобы взвесил да пересчитал, нам же делить на девять частей…
