– Трофим непременно крутить начнет, как бы из нашего богатства боярскую долю взять и самому поживиться, – возразил Демка. – Пусть у Параскевы будет, она старуха честная. А взвесить и я могу.
– А колокол?
– А колокол… Может, к Власию?
Когда телега, где сидели Куприян с Устиньей и лежали все найденные сокровища, добралась до площади перед Власием, ее уже окружала толпа. Колокол сгрузили на высокое церковное крыльцо и там оставили, чтобы всякий мог его осмотреть. Вперед пробились старейшины – Арсентий, Трофим, старики Савва и Овсей. Охали, разглядывали колокол, изумляясь, что старое предание вышло из земли. Трофим было сунулся к надписи – и отступил, сокрушенно качая головой.
– Что же за речения здесь начертаны, а, Воята? – спросил Арсентий. – Ты человек грамотный – или и правда она разуму человеческому не поддается?
– Воля Божия человеку непостижима, а слово Божие – иное дело, – ответил Воята. – Написано здесь: «Яко исчезает дым, да исчезнут». Это Давидовы слова: «Яко тает воск от лица огня, так да погибнут грешницы от лица Божия»[41]. Нынешней ночью полная луна взойдет – надо нам успеть колокол на Тризну отвезти и повесить. И звон его упырей назад в преисподнюю отправит, где им место вовеки веков.
– Сами будете звонить?
– Да мы… – Воята переглянулся с парнями. – Помудрее бы кого сыскать для такого дела…
– Надобно Егорку, да за Черменом послать в Мокуши, – сказала Параскева. – Им сподручнее в такой колокол звонить.
– Жаль, за Миколкой посылать времени не хватит.
– Да он здесь, – сказал Савва. – Вчера братец мой приплыл. Сказал, понадобится. Как знал!
Клад отнесли к Параскеве; всем было охота на него поглядеть, но пустила она только отцов тех парней, кому причиталась доля. Демка с Ефремом принесли из кузни весы и стали взвешивать сокровище, чтобы точнее разделить на девять частей. По грубому подсчету, на каждого приходилось по три с половиной гривны в монетах, разных мелких изделиях и обрубках серебра. А по Сумежью уже пошли противоречивые слухи: одни говорили, что там по десяти гривен на брата, а другие – что два перстенька медных и нашли-то, было б о чем толковать…
Пара десятков мужиков и парней отправились в бор Тризну. Так много работников там не требовалось, но всем хотелось посмотреть, что и как. Только раз в год – во время мужских пирушек на Егория Вешнего – это таинственное и немного опасное место видело такое многолюдство. Где самый высокий бугор, было известно: тот самый, где и устраивалась пирушка с пивом и пением под гусли, тот, что был известен как «Игорева могила». За много лет бугор порос большими соснами, но от подлеска был свободен. В Тризне рубить деревья запрещалось, и мужики привезли с собой несколько бревен. Из них соорудили воротца на самой вершине бугра и к ним подвесили Панфириев колокол. Потом посидели вокруг, закусили, обсуждая события. Очень хотелось услышать, как зазвучит колокол из-под земли, но ударить в него еще было не время. «И не для вас, братцы мои, тот звон!» – сказал Егорка.
Солнце стало клониться к небокраю, а тут и дождь прошел – крупный, недолгий и теплый. Не освежил, только сделал воздух плотным, влажным и душным, как в бане. Над Несудовым полем поднялся пар, будто сама земля вздыхала, утомленная зноем. Мужики убрались восвояси, на бугре остались только трое: Егорка, Миколка и Илья Чермен. Даже Воята, как ни хотелось ему услышать голос чудесного колокола, вернулся в Сумежье: признавал, что при всей его отваге и учености ему рано видеть то, что там покажется.
Уходя, оглянулся, и сердце дрогнуло: двое седых стариков по бокам и один могучий зрелый мужчина в середине, темноволосый и темнобородый, в нарядных беленых рубахах, с широкими праздничными поясами, на вершине бугра среди леса, они смотрелись величественно и внушали благоговейное чувство. Не то святые с неба, не то деды из земли…
По небу растянулись облака: с брюха они были серовато-сизыми – от тени земли, а со спины – яркими, подсвеченными солнцем. Оттого казалось, что только подпрыгни, заскочи на спины небесного стада – и пойдешь по ним прямо в царствие небесное, открытое настежь в этот священный час, когда само небо склоняется к земле, чтобы поцеловать на ночь.
Когда в бору все стихло, Илья Чермен взялся за гусли и запел густым голосом:
