После случайной встречи с Аланной и ее исчезновения, Фила поглотила дьявольская черная тоска. Несмотря на похмелье, разрывавшее его несчастную голову на части, он все же счел, что Аланна ему не привиделась. И то, что она телепортировалась неизвестно куда – тоже.
Ни разрушительная вечеринка, ни визит в Уотердип его тоску не развеяли. Напротив, только усилили. Он чувствовал ее ровно с того дня, как Касавир женился, а также после случая, когда тот не пошел с ним в бар выпить всего-то по пинте эля.
Фила никак не могло покинуть чувство обиды и черного предательства, и он много раз обдумывал, что же скажет Касавиру, когда тот наконец-то вернется из своего медового месяца (разумеется, Фил прекрасно знал, что второго шанса не будет – он либо выскажет все, о чем думал, либо ему придется унизительно сознаться, что скучал).
Тем не менее, мысль, что теперь он сможет слегка оживить отдых этого зануды, ему очень нравилась, и, бредя по затененной и тихой улице Уотердипа, он подумал, что оказался в городе именно ради этого.
Но тишина, уединение, страшное похмелье, а также милые домики, увитые плющом, только усиливали его головную боль и почему-то способствовали вовсе не планам мести и воссоединения, а все еще тоскливым мыслям, что теперь его дружба с Касавиром никогда не будет такой же, как прежде. Домики с колышущимся на веревках бельем и геранью в окнах, означали семьи, а зрелище чьей-нибудь счастливой семьи каждый раз нагоняло на Фила уныние. А когда дело касалось Касавира, он был и вовсе убежден, что навряд ли хоть один брак зануды продлится столько же, сколько их дружба, а именно: тридцать два года, черт возьми!
Он подумал, что все еще не готов осуществить свой план. Хотя бы, потому что плана не было, и для начала ему требовалось избавиться от назойливого ночного дятла, который явно хотел пробить дыру в его черепе. После Филу требовалось тщательно обдумать, каким скучным бывает семейный секс (в данный момент ему было совершенно плевать, что к Касавиру это не относилось), и насколько хорошо дела идут у него самого. То есть, ему было нужно залить похмелье и хорошенькая девушка. Точнее, бордель, и хорошенькие проститутки.
Но только после того, как перестанет трещать проклятая голова. Фила не покидало чувство, что он несет на плечах аквариум с кипящей на солнце жидкостью, которая вот-вот разорвет на кусочки его несчастный череп.
Он знал, что у него осталась куча денег, которые он мог потратить на девок, которым платили не только за дело, но и за то, что они умели. Да-да. И не только в сексе. К услугам прилагался разговор. Прямо сейчас ему отчаянно требовалось излить душу уже который раз, так как вчерашние собутыльники (о, это он помнил совершенно точно!) под конец вечера перестали слушать, что он им говорит, и Филу это категорически не нравилось. У него точно были проблемы посерьезнее, чем у этих разбалованных козлов, которым родители не давали денег на грифонов! Он был обязан найти хоть каплю сочувствия в этом чертовом городе!
Фил знал, что где-то в порту есть отличный бордель с прекрасными женщинами и, как говорили, «внимательным отношением к клиентам». Он вечно говорил Касавиру, что вот этого-то ему иногда и не хватает – внимательности! Особенно от лучшего друга, который начал носиться с Аланной так, словно это была последняя женщина в его жизни!
И плевать на цены! Он обязан залечить свое горе, и обязан придумать действительно хороший план, поэтому не собирался напиваться из-за этого черт знает где и черт знает с кем!
Фил подумал относительно того, что понятия не имеет, как зовут людей со вчерашней вечеринки, кашлянул, и понял, что погорячился. Кроме того, он не мог понять, как перешел от мыслей о том, что семьи нагоняют на него тоску, к шлюхам, и обратно к свадьбе Касавира, но решил, что дело в похмелье.
Он подумал еще раз, что пьянок вместе с Касавиром, как это было когда-то давно, ему не светит больше никогда. Потому что Аланна то, Аланна се, и, разумеется, эта фраза, звучащая, как приговор: «Фил, я теперь женат!» - надо сказать, произнесенная с таким возмущением, словно он предложил ему секс на троих с какой-нибудь девицей. Чего он, разумеется, не сделал бы – хотя бы, потому что знал заранее, что Касавир и так откажется. Даже если бы не был женат.
Фила не волновало, что он преувеличивает. Тем более долбанутые птицы вокруг него пели так громко, солнце так сияло, а голова так раскалывалась (в том числе от запаха чудовищно ярких цветов), что если бы кто-нибудь спросил его о чувствах прямо сейчас, Фил со всей уверенностью ответил бы, что его раздражение и тоска просто не знают границ. И что пока не погасят солнце и не заткнут птиц, больше всего ему хочется лечь и умереть либо от печали, либо от головной боли, причем больше от второго, а первое иллюзорно.
Двигаясь по как можно более тихим улицам и перебегая из тени в тень, жуя пучок петрушки, который он где-то достал, Фил медленно, но неуклонно достигал места вожделения и сокровищницы отдохновения от горестей.
«Кстати, откуда петрушка?..»
